Смех – один из способов сосуществования. Два человека, которые смеются вместе, не могут быть врагами. Заразительный смех перекидывает мостик между представителями разных полов, охваченными кратковременным коллективным безумием, усиливающим чувство принадлежности к сообществу. Обычно смеются над кем-то из соседей (в любой группе людей, как отмечал Бальзак, есть свой козел отпущения), но могут смеяться и спонтанно, если произойдет какая-то нелепость, – это будет смех, исключающий из сообщества или, наоборот, приветствующий.

У смеха есть свои праздничные ритуалы и повседневные темы, соответствующие различным случаям общения. Смеются над многочисленными традиционными остротами, застольными песнями, шуточными проповедями, фарсами, дурачатся, разыгрывают друг друга, заимствуют шутки у рыночных торговок, из книг, продаваемых бродячими торговцами, из карнавальных сборников, из ярмарочных развлечений. На основе устного народного творчества или литературных источников возникают и распространяются комические стереотипы, сохраняющиеся на протяжении веков, однако стереотипы эти в зависимости от ситуации и эпохи воспринимаются по-разному[204].

По всей вероятности, представителям обоих полов кажутся смешными одни и те же истории и шутки, какими бы непристойными они ни были. Пьер Нюкрог[205] отмечал, говоря о средневековых фаблио, что над непристойной комедией смеются все, без различия сословий и полов: обсценная лексика может оскорбить жену кузнеца или рыбака, обидеть дочь нищего, но будет услаждать слух аристократки (не следует забывать, что непристойные истории сочиняются в основном для высших слоев общества), и в большинстве случаев женская стыдливость проявляется лишь формально; и крестьянки, и знатные дамы смеются украдкой и испытывают благотворное влияние удовольствия, вызванного смехом.

Успех фарсов и комедий, посвященных супружеским злоключениям и неурядицам повседневной жизни, можно объяснить отчасти тем, что, сатирически высмеивая женщин, представители обоих полов в равной мере получают по заслугам: и мужья-рогоносцы, и сварливые, развратные и лживые жены; и если последнее слово чаще всего остается за женщинами, то мужьям в конечном счете удается незаметно отомстить. Жизнь – это фарс, который по очереди играют то мужчины, то женщины, а искусство фаблио заключается в соблюдении баланса между ними.

Наряду с распространенной устной культурой существует и письменная, и различия между ними весьма заметны, хотя и те и другие свидетельства достаточно скудны. Женские компании, сатирически описанные в литературе, отражают мужской взгляд; авторы сознательно преувеличивают карикатурные черты этих «ассамблей». Вымысел и реальность оказываются тесно переплетены. Мужчина, не допускаемый на «женскую половину», имеет определенное представление о женской общительности и именно через свою тревожность, брезгливость и желания создает характер насмешницы, любопытной болтуньи, бесстыжей и пренебрегающей всеми правилами поведения.

Рыночная площадь, церковь, прачечная, в которую ему вход закрыт и поблизости от которой он рискует быть осыпан оскорблениями, – это места дружеских встреч, где домохозяйки поют песни и смеются, но также и «лаборатории» слухов и сплетен. Литература XIX века полна описаний хохочущих горластых баб, шумных нормандских прачек – например, в неоконченном романе Стендаля «Ламьель». Эти женщины задирают прохожих, никогда не упускают случая высмеять буржуа. А прачки из романа Золя «Западня» гогочут, видя, как две из них бьют друг друга по заду. Ситуация почти не менялась на протяжении столетий, и разделение по половому признаку, царившее при Старом порядке, делает различия еще более заметными.

Исключенные из мужских компаний, женщины устраивают посиделки дома, пока мужчины выпивают в кабаках. Их языки невозможно укротить. Сдобренные злословием и насмешками сплетни несут в себе опасность. Беззубые старухи из «Евангелий от прялок»[206] не просто обмениваются рецептами приготовления снадобий из волшебных трав – они говорят о добрых старых временах, о замужестве, о любви: по их прозвищам – Коза Рогатая, Перрета Вонючая Дыра – можно догадаться об их прежнем ремесле. Они наверняка до сих пор знают все деревенские тайны. В отличие от мужчин они почти не меняются и «консервируют» традиции.

Женщины говорят о том, что хотелось бы сохранить в тайне или забыть, а их смех, неуважительный, но в то же время и не лишенный здравого смысла, раскрывает то, что прячется за официальным фасадом. Собрания женщин за работой – за ткачеством, прядением или чесанием шерсти (в Бургундии такие посиделки назывались «escraignes» – «земляной домик») – часто оказываются вредными с точки зрения деревенского кюре, потому что там сплетничают и непристойно шутят и эти шутки слышат девушки.