С точки зрения строгого приличия они правы: мнимая забота об их чувствительности лишь возбуждает воображение девиц и принуждает их сбросить маски. Мольер высмеивает это в «Критике школы жен», где сталкивает двух знатных дам, спорящих о честности пьесы и подозрительной «ленточке», которую подарила Агнеса. Одна строит из себя невинность, притворяясь, будто не понимает, другая, у которой «уши целомудреннее остального тела», не притворяется, но смеяться не осмеливается. Обе недоговаривают, и каждая на свой манер соблюдает правила приличия.

Если Пьер Бейль, которого критиковали за некоторые статьи его «Исторического и критического словаря», признававшиеся скандальными, защищал грубый и «сальный» язык, то потому лишь, что он считал его менее пагубным для морали, чем ловушки завуалированной непристойности: «Грубая грязь менее опасна, чем непристойность, выраженная деликатно». И если дамы смеются – тем хуже. Женщины – лучшие судьи в этом вопросе, потому что общество требует от них большей стыдливости и их скромность находится под угрозой. Если откровенной грубости можно противостоять с легкостью, то постоянно быть начеку, чтобы защитить себя от ударов, наносимых исподтишка, гораздо труднее:

Нет отца, который не предпочел бы, чтобы его дочери краснели при любой истории, рассказанной в их присутствии, чем чтобы они смеялись над ней. Если услышанное заставляет их залиться краской, то они спасены, поскольку стыд отражает удар, наносимый непристойностями. Но если им смешно, то удар бьет в цель. Нет сомнений, что если девушки смеются, то потому, что непристойность умело спрятана за внешним изяществом. <..> Присутствие прекрасного пола – единственная причина того, что непристойности вуалируются, но скрыть их не удается[166].

Смех и заливающая лицо краска тесно связаны, как огонь и уголь. Румянец выдает внутренний смех, которым вознаграждают себя самые мудрые девушки. Отсюда следует, что поведение девушки, которая, покраснев, слушает скабрезные шутки, тоже неприлично, что ущемлены ее скромность и целомудрие; поэтому девушки не допускаются в театры – если только там нет закрытых лож, – в оперу, на банкеты, в салоны живописи; им даже запрещено участие в салонных беседах, где правят бал галантные щеголи. «Друг девиц» Грайяр де Гравиль находит здесь возможность осудить современную вежливость, которая прозрачно маскирует непристойные шутки (1761):

Ничто не казалось мне столь трудным для молодой особы, как наблюдение в обществе пристойности. Ныне называют того любви достойным человеком, кто знает приятным образом ввести худую шутку или разумно прикрывает непристойность. Сие есть следствие онаго злоупотребления разума, что в домах (и если осмелюсь сказать) лучших могут терпеть таких людей, которые, не имея нималого почтения к нежному слуху, находят удовольствие играть словами и давать им двоякое означение. Если нечаянно девица усмехнется, услыша худое слово, то подозревают ее нравы[167],[168].

То же самое говорит и «друг жен» Будье де Вильмер: «Женщинам дозволено развлекаться, так сказать, лишь за закрытой дверью» (1758). Независимо от того, замужем женщина или нет, даже в личной жизни она должна веселиться поменьше. Мадам д'Эпине почувствовала это на своей шкуре, когда с удовольствием смеялась в обществе мужа: «За ужином мы очень веселились. Мы рассмешили отчима и маму. Мой зять де Жюлли много шутил; поначалу он смущал меня почти так же, как если бы я не была замужем. (Мать строго посмотрела на меня.) Неужели нежно смотреть на мужа – это неприлично, преступно?»[169] Чтобы женщину признали в обществе и в свете, она должна быть сдержанна и отстраненна.

Какая бы ни была эпоха, сдерживать смех так же трудно, как запретить себе краснеть. Поводом для смеха может стать сама по себе краска стыда, если верить «Менажиане», в которой рассказывается, например, такая история: королева Швеции Кристина заставила фаворитку-скромницу читать вслух самые скабрезные отрывки из Бероальда де Вервиля, чтобы позабавиться, видя смущение девушки, и таким образом получить двойное удовольствие: «Барышня не прочла и трех строк, остановилась на грубых словах и, покраснев, замолчала; но королева, схватившись за бока от безудержного бесстыдного смеха, приказала ей продолжать, и пришлось бедной девушке читать все»[170].

Здесь речь идет о капризах королевы, но уже Монтень смеялся над ограниченным ханжеским воспитанием, привлекающим внимание к тому, что желают скрыть, – его собственную дочь именно так воспитывала чопорная старуха-гувернантка, которая, указывая на дерево, стеснялась даже произнести слово «бук»![171],[172] Вообще говоря, порядочные и, уж конечно, светские женщины, обладающие вкусом и чувством такта, во все времена смеялись, когда это уместно. Нинон де Ланкло, властительница дум не одного поколения, остроумно рассказывавшая «уморительные истории», в век Просвещения представляла собой очаровательный образец властной женщины, способной смеяться, смешить и устанавливать границы для игр разума.

Смех и веселые беседы приносят радость галантного общения, не меньшую, чем сама любовь. Остроумию простительно все. Мадам де Севинье не боится двусмысленных разговоров, позволяя нам догадаться, как Бренвилье собиралась покончить с собой: «Она воткнула себе палку, догадайтесь куда; не в глаз, не в рот, не в ухо и не в нос; угадайте, куда…» А Таллеман де Рео рассказывает, что его смех был слышен с другого конца улицы, когда мадам де Ланже проходила проверку у шефа полиции по поводу импотенции ее мужа. В одиночестве в своем будуаре, сидя вдвоем на софе или оттоманке, в карете или на прогулке, многие парижанки будоражат свое воображение, поглощая маленькие сентиментальные или эротические романы: говорят, дочь Людовика XV скоротала скучную церковную службу, прочитав «Привратника из Шартрё» Жана-Шарля Жервеза де Латуша, спрятанного под обложкой часослова[173]. Мадам дю Деффан признается Д'Аламберу, что читала «Терезу-философа», но просит его никому не говорить! А вот как Андре-Робер Андреа де Нерсья призывает смеяться не краснея читательниц его романа «Фелиция, или Мои проказы» (1775):