Одно из величайших наслаждений для жриц удовольствий – рассказывать о своих веселых и непристойных приключениях. Для стареющих либертинок нет большего удовольствия, чем передать свои знания молодежи и вместе посмеяться над комическими поворотами человеческой сексуальности. Прообраз всех соблазнительниц, старая сводня Селестина, так прямо и говорит об этом:

С друзьями приятно делить наслаждения, а особенно приятно рассказывать и сообщать им о своих любовных делишках: то-то она сделала, то-то сказала, так-то мы с ней забавлялись, так-то я ее схватил, так поцеловал, так она меня укусила, так я ее обнял, так она ко мне прижалась. О, что за речи! Что за прелесть! <..> Вот этим всем, Пармено, разве можно наслаждаться одному, без приятеля! Право, право, я ведь на этом деле собаку съела. Вот оно – истинное наслаждение; а все прочее и ослы на лугу делают не хуже[155],[156].

Смех переходит из тела в тело; неприличные шуточки, любовный лепет расслабляют и сближают людей; но скромность стыдится их, потому что они вызывают постыдные мысли и похотливые образы. И женщины непременно должны опасаться этого неконтролируемого предательского смеха, в то время как мужчины любят провоцировать его, пользуясь тем, что женщинам приходится сдерживаться. Как еще говорить с женщинами о любви, чем можно соблазнить их, если не заговорщицким смехом, пока, по словам хитреца Бонавентюра Деперье, у них «слюни не потекут»? За девушками, конечно, следят, но все же они могут тайно слушать или читать истории, написанные для их возбуждения:

Дамы и девицы, читайте их смело – вы не встретите в них ничего непристойного. Если же среди вас есть неженки, которые будут бояться встретить в них слишком веселые места, то я им советую дать эти новеллы для пробы сначала своим братьям или кузенам, чтобы не вкусить чересчур много сладкого. «Отметь мне, братец, плохие и поставь над ними крестики». – «Кузен, это хорошая новелла?» – «Да». – «А эта?» – «Тоже». Ах, девочки мои, не верьте им! они вас обманут! Они подсунут вам quid pro quod[157],[158].

Именно так девушки входят во вкус – через тайные чтения, ночные грезы, пока их никто не видит. Бероальд де Вервиль в своем сочинении «Способ выйти в люди» подстрекает еще более явно: «Дамы, у которых щекотно в ушах из‑за страха рассмеяться, читают это украдкой по ночам, когда стыд спит». Приличие, без сомнения, подсказывает, что лучше бы им заплакать, но тут их ждет жестокое разоблачение: «Ах, как вы мудры. Вы стараетесь не рассмеяться. Но если рот девушки плачет, то вульва смеется»[159]. Здесь обличается лицемерие и ханжество, потому что даже самым умненьким смешно, когда они слышат или читают непристойности, хоть и кажется, что они избегают общества людей, которые ведут себя неподобающим образом.

Маргарита Наваррская в пятьдесят второй новелле «Гептамерона» недоумевает, вкладывая в уста Сафредана вопрос: «Почему, если они сами не решаются произносить эти слова, они так смеются, когда их произносят при них?»[160] Порицая при всех непристойные шутки, дамы с успехом прячут смех под маской, скрывающей нижнюю часть лица, а мужчинам, рассказывающим малоприличные истории, нужна женская аудитория, чтобы непристойность произвела желаемый эффект.

Мораль эволюционирует, и это не может не коснуться непристойного поведения; с появлением понятия «позорного тела» границы начинают сдвигаться. Было множество рассуждений о различных порогах скромности, грубый язык и средневековые шутки противопоставлялись новому веку, приобщенному к культуре и гораздо более чопорному. Конечно, жанр фаблио не чурается скабрезностей, хотя исследования Пера Нюкрога и Филиппа Менара, посвященные комическому[161], показали, что доля басен и смешных рассказов с непристойным сексуальным подтекстом невелика. В непристойностях не обнаруживается ни извращенности, ни утонченности, ни эротических отклонений, ни стремления выйти за рамки дозволенного, а нравственность всегда сохраняется – с другой стороны, «читатель должен быть готов к изрядному количеству малоприятных скатологических сюрпризов».

Некоторые «искусства любви», вопреки куртуазному кодексу, также достаточно непристойны, и рассказчик, охотно употребляющий грязные слова в присутствии кумушек только ради удовольствия их произнести, упрекает лицемерок, которые не смеются: ханжа падает в обморок, когда слышит о сексе, что не мешает ей пустить к себе в постель первого встречного лакея при условии, что его речь так же скромна, как ее собственная. Фаблио, часто мизогинные, нацелены на юных высокомерных дурочек и ненасытных матрон, причем подразумевается, что женщины интересуются только сексом и смеются только в тех случаях, когда речь заходит о нем, поэтому рассказчики не щадят их ушей, охотно придумывая сомнительные каламбуры («Барышня, которая не могла слышать разговоров о сперме», «Дама, которая просила Мореля накормить ее»)[162]. Несмотря на то что иной раз непристойности сродни сексуальному насилию, у них все же есть границы, поскольку, если слушательницы действительно шокированы, смеяться они не будут.

Эвфемизмы и перифразы в куртуазной поэзии производят эффект не менее комический, чем непристойности вагантов; речь идет о возбуждении воображения – прямо или намеком. И, как неоднократно показал Нюкрог, невозможно отделить читателей фаблио от куртуазных кругов, простецкую публику от утонченного общества, дамскую публику от мужской, скандальные любовные сцены от скрытого эротизма: все рассказчики – любители искусства любви и литературного эпикурейства; одни предпочитают воспевать рыцарскую любовь, открыто занимая сторону дам, другие же потешаются и поощряют двусмысленность.

Женщина – строго следящий за языковой неуместностью цензор; это понятие развилось в XVI веке и достигло своего пика в следующем столетии. Словесная «грязь» всегда оставалась привилегией представителей сильного пола, для которых разговор был одним из проявлений либертинажа. Возобновляется дискуссия из «Романа о Розе», в ходе которой Разум заявляет о своем праве использовать слово «яички», поскольку сами по себе яички не представляют собой ничего неприличного.

Немецкий поэт-гуманист, сатирик и переводчик Генрих Бебель просит прощения за свои непристойные шутки, утверждая, что слышал их от весьма достойных людей на банкетах в присутствии матрон («Recueil de facéties»), итальянец Джованни Понтано рассказывает обсценные истории, сборники острот составляют радость мужских встреч, в романах описываются разнообразные распутства, и даже Эразм осмеливается написать несколько соленых диалогов с участием женщин[163]. В первой половине XVII века в салонах ходили по рукам многочисленные сборники дерзких или непристойных коротких текстов и танцевальных песенок, призванных «развлечь прекрасные умы» дам.