Контролировать смех, как и сексуальное желание, трудно; его могут вызвать воображение или щекотка. Он вне социального, он вне мысли, он не подчиняется и решениям сердца; он ищет удовольствия всеми способами и навязывает свой слепой закон как мужчинам, так и женщинам, он тиранит и лукавит, как малыш Эрот. Казанова пишет в «Мемуарах», что задержался в Парме на две недели только потому, что услышал на улице чувственный смех незнакомки и влюбился в нее. А кто не помнит, как звучал смех Альбертины, пронзительный, соблазнительный, «вызывающий, похожий на воркование и крик»?[121]

Пруст заставляет нас вдохнуть запах и даже ощутить кожей плотность смеха этой женщины, вызывающего у него в памяти «телесного цвета розы, приятно пахнущие стены, о которые он как будто только что терся»[122]… Так смеется Альбертина, когда сладострастно пробует сорбет. Этот смех открывает рассказчику вселенную нежных эмоций, воображаемых и тайных удовольствий, но также и моральных страданий, поскольку он может звучать не только для него, но и для других, да и к тому же мимолетен.

Тем временем доктор Котар видит в смехе лишь сексуальный подтекст: Альбертина танцует с Андре, соприкасаясь с нею грудью, они смеются и, делает вывод Котар, «определенно находятся на верху блаженства». Смеющийся рот – это орган соблазнения, а смех – заразительный признак удовольствия. Так же, как губы и улыбка матери «вытягивались», когда она собиралась поцеловать маленького Марселя, пахнущие геранью губы и красный язык Альбертины сообщали ему вкус поцелуя. Смех – это знак согласия.

Несмотря на века строгости нравов и подавления проявлений веселья, смех раскрепощает тело и, пренебрегая цензурой, поощряет обсценные шутки. В качестве проявления «чувственного аппетита», его взрывы звучат, когда смеющийся видит что-то неприличное или слышит непристойности, когда обнажаются «постыдные» части тела. Когда женщина смеется, ее дрожащий голос и охваченное судорогой тело обостряют чувства и явно говорят о влюбленности и желании секса. Отдавшись веселью, женщина становится беззащитной и открытой эмоциям, «навеянным ей самой Венерой», в звучании ее заразительного смеха заключено стремление к удовольствию и соитию. Аристофан был первым, кто слил воедино секс, любовь и смех[123].

Огромные напряженные фаллосы, распахнутые рты, непристойно веселящиеся женщины, мужчины, дошедшие почти до скотского состояния: они пьют, смеются и целуются, не испытывая ни малейшего стыда; смех опьяняет, придает дерзости, а недотроги и ханжи пребывают в унынии. Новобрачная из комедии Аристофана «Ахарняне» хочет «держать член мужа дома»; в «Лисистрате» и «Законодательницах» (комедии, известной также под названием «Женщины в народном собрании») женщины, пришедшие к власти, обобществляют мужчин, своим кокетством порабощая их, а энергичные старухи изо всех сил борются за свою добычу. В этом фантастическом бурлеске сочетаются правда жизни и крайняя нереальность ситуаций – женских персонажей играют мужчины. Свободный, торжествующий, раскованный, катарсический смех примиряет всех: смеющихся персонажей – со своими инстинктами и друг с другом, актеров – со зрителями.