Тем временем наступил век философов, и эстетический вкус стал меняться. Женщина Просвещения занимает все большее место в обществе; чтобы произвести впечатление, она больше не стремится быть «пикантной», поднимать кого-нибудь на смех и блистать, ей хочется быть трогательной, волнующей, нежной. В воздухе витают томные вздохи, а не дерзость. Приличия всегда требуют от женщины сдерживать «шумную веселость и судорожный смех»[96], а выражать сердечное и душевное напряжение, свойственное глубоким людям, она должна улыбкой.

Морфологические знаки уже невозможно расшифровать по той сетке соответствий, которую в конце XVII века в своих «Лекциях» сформулировал Лебрен. Мы стараемся рассмотреть то, что стоит за образом, – психику в комплексе, вырывающиеся из-под самоконтроля скрытые страсти и тайны сознания. Несмотря на всю свою мудрость и доброту, благороднейшая мадам Неккер не вполне соответствует французскому вкусу, потому что никак не выражает свои чувства и страсти: «Одним словом, она не умеет ни плакать, ни улыбаться»[97].

Общительность XVIII века, гораздо более душевная и естественная, чем в предыдущем столетии, требует нежной доброжелательности и искренности без аффектации. Пропаганда семейных ценностей, близости отношений, восторга материнства способствует появлению нового ощущения покоя и полноты жизни, далекой от искусственности салонных и академических отношений. Смеяться стали меньше, чем раньше, – это отмечают все наблюдатели, даже несмотря на то, что энциклопедисты признают лечебные свойства смеха, благодаря которому усиливается кровообращение (а это «приносит пользу всему организму»). Взрыв смеха, первый признак радости, говорит лишь о сиюминутном удовольствии, тогда как сознание счастья длится во времени. Счастье становится предметом размышлений.

Как не устает повторять «друг жен» Будье де Вильмер, женский смех почти всегда несколько натянут. Но жизнь – не фарс, в котором дамы ищут легкомысленных развлечений и пустых разговоров: «Периодические радости сродни безумствам и капризам… Их неосторожный смех не может нас одурачить, и вряд ли они от этого становятся счастливее…»

Парижские салоны по-прежнему полны импульсивных и эксцентричных женщин, нередко становящихся мишенью резкой критики. Вот что, по словам мадам де Жанлис, без всякого энтузиазма сказал Гораций Уолпол о приступах смеха мадам де Флери: «Здесь она очень забавна, но как быть с этим дома?»[98] Критике подвергается неестественность салонной жизни, поскольку она искажает женскую суть: в салоне женщина учится имитировать чувства, «изображать смех и слезы»[99]. Эмоциональная, чувствительная женщина противопоставляется остроумной светской кокетке.

Отныне в культуре эмоций, основанной на аутентичности и мягкости, лихорадочно возбужденные, колючие, чуть ли не мужеподобные женщины не в чести. Ум охлаждает сердце, и умная женщина, полагает Руссо, всегда представляет собой не что иное, как «порядочного человека». По мнению мадам де Турвель, к слову смеющейся естественно и без аффектации, «хоть у нее и самые красивые зубы в мире», десятки кокеток и «щеголих» разражаются громким смехом только для того, чтобы их заметили! Они сочиняют эпиграммы, «забывая всякую мораль и краснея после аплодисментов»[100]. О том же самом напишет Бальзак в «Герцогине де Ланже»: «Часто, вернувшись домой, она вспоминала с краской стыда, как смеялась над подробностями какой-нибудь нескромной истории»[101].