Столь же жесткий контроль за лицом рекомендован правилами хорошего тона художникам-портретистам. В августе 1787 года в художественной среде разразился скандал, дошедший до Версаля, когда мадам Виже-Лебрен показала в гостиной Лувра автопортрет с дочерью на коленях. Мать и дочь улыбались друг другу. Эта милая, но провокационная и «беспрецедентная» сцена вызвала бурю критики и была отвергнута всеми любителями искусства, в том числе журналистом Муффле д'Анжервилем, описавшим ее в своих «Секретных мемуарах»[92].

В чем же заключалась дерзость мадам Виже-Лебрен? Она изобразила себя, счастливую мать, с полуоткрытым ртом, выставив на всеобщее обозрение зубы, – что в живописи со времен Средневековья считалось совершенно немыслимым, неприличным для дамы, которая должна смеяться и улыбаться не раскрывая рта, и еще более неуместно это было для матери, «без меры, с избытком предающейся восторгу нежности»!

Согласно «Курсу живописи» Роже де Пиля (1708), правило не допускает исключений: лицо женщины должно быть серьезным или с чуть заметной улыбкой, в нем должна сквозить «благородная простота и скромная радость». Та же мысль звучит в статье «Портрет» в «Энциклопедии» – здесь искусство связывается с природой: «Улыбка в природе была бы неприятна, если бы она была постоянной; она выродилась бы в идиотизм, пошлость и слабоумие». Дидро горячо выражает неодобрение: «Смеющийся портрет лишен благородства, характера, часто даже правды и, следовательно, является глупостью. Смех преходящ. Мы смеемся время от времени, но для нас это неестественное состояние»[93]. Единственным приемлемым способом выразить радость в живописи может быть румянец, поскольку радость усиливает кровообращение.

Дело не только в нарушении правил приличия. Превращение мелких жестов в ритуал и контроль над мимикой служат гарантией безопасности социальных отношений, и, поскольку смех – это разрядка, выход эмоций, важно его регулировать. Более того, задорная мадам Виже-Лебрен, оказывается, рецидивистка! Она неоднократно изображала и саму себя широко улыбающейся, и таким же образом представляла демонстративную радость знаменитой певицы мадам Дюгазон: «Невозможно вообразить, чтобы она соблаговолила лишь приоткрыть губы и показать красивые зубы», – продолжает Муффле д'Анжервиль. В этом «преступлении», столь резко клеймимом критиками, возникает не менее важный вопрос о месте женщины в обществе. Смех без стеснения, выставленные напоказ зубы выдают дешевое кокетство, а может быть, и хуже – претензию художницы на равенство с мужчинами.

Искать в коллекциях портрет или автопортрет смеющейся с открытым ртом красавицы – пустое дело. Примерно в 1670 году Бартоломе Эстебан Мурильо изобразил у окна двух молодых женщин, возможно ведущих неодобряемый образ жизни; одна из них смеется и прикрывает рот платком, чтобы скрыть зубы. Фламандские живописцы XVII века изображали крестьянок, сидящих за столом или готовящихся танцевать, на их порозовевших лицах играла гримаса удовольствия, но мы имеем в виду не деревенских женщин, а дам из высшего общества. Вермеер на картинах «Гитаристка» или «Офицер и смеющаяся девушка» лишь намеком изобразил знак соблазнения – ряд мелких белых зубов, точно так же едва заметно улыбается на автопортрете Юдит Лейстер (1630): смех этих женщин изящен, они ведут скромный образ жизни и тем самым отличаются от сверстниц из простонародья.

Что же касается темы, которую Юдит Лейстер разрабатывает в «Автопортрете», то это именно смех. На картине она изображает веселого скрипача-виртуоза, который смеется, выгнув шею, выставив напоказ зубы и сморщив щеки, тогда как на лице самой художницы мы видим лишь намек на улыбку; контраст двух лиц говорит сам за себя. Веселые барышни Франца Хальса ограничиваются тем, что лишь кривят в улыбке сомкнутые губы. Только маленькие девочки и мальчики смеются безудержно, потому что они еще не достигли «возраста разума»: продавщица креветок Хогарта еще невинна и ребячески смела, а широко улыбающейся маленькой художнице в позе Моны Лизы, изображенной Джованни Франческо Карото, нет и десяти лет.

Дело обстоит так, если только художник не хочет изобразить пьянство – как в статуе Вакханки Карпо, или уродство, как у живописной колдуньи-цыганки, полусумасшедшей Малле Баббе, изображенной Францем Хальсом и скопированной Курбе, – о ней мы не можем с уверенностью сказать, смеется та или воет. В последующие столетия отношение к женскому смеху было не лучше: на жестокой карикатуре англичанина Томаса Роудленсона (1811) мы видим огромную физиономию буржуазной дамы с разверстым ртом, которая плотоядно смеется, демонстрируя зубы. Выглядит она совершенно непристойно!

Что касается фотографии, то поначалу фотографы, как и живописцы-портретисты, были осторожны и с уважением относились к канонам жанра. По волшебной команде «Улыбнитесь, пожалуйста» на напряженных лицах появлялось застывшее выражение: эта принужденная улыбка почти со всех фотографий стирала остатки индивидуального, живого содержания[94].

По словам братьев Гонкур, женщины осмелятся показать рот, обнажив свои чистые и аккуратные зубы, лишь в конце XIX века; писатели считали, что заслуга в появлении у танцовщиц из «Фоли Бержер» сияющей улыбки, которую мы назвали бы «голливудской», этой новой раскованной демонстрации зубов, новой красоты женского смеха, которую начали представлять тогдашние художники и фотографы, в значительной степени принадлежала американским стоматологам, обосновавшимся в Париже[95].