В классическую эпоху врачи и моралисты описывают женщину благородной, но существом низшим: она зависит от своей матки, она обладает воображением, она чувствительна и позволяет своим эмоциям управлять собой. В ней все – женское: анатомия, нежная плоть, разум, интеллект, и образ женственности создается именно последовательным переходом от физического к психологическому и социальному. Вечная женственность имеет органическое объяснение. Мирабо приписывают такой афоризм: «Мужчина – это мозг, женщина – это матка».
Рассуждения о страстях в классическую эпоху не умаляли значения темпераментов, даже если на смену гуморальным теориям в чистом виде пришли механистические представления о чувственности. Женский смех по-прежнему стигматизируется из‑за его возмутительной и тревожной природы. Фенелон, считавший воспитание девочек крайне важным, поскольку от него зависит, какими будут в дальнейшем христианские матери, не может не указать на живость и двойственность девичьего воображения: «У них гибкая натура, позволяющая легко разыграть любую комедию; слезы им ничего не стоят, страсти их сильны…»[63]
Когда они вместе, они постоянно безудержно смеются, – вспомним хотя бы выходки Гортензии Манчини, племянницы Мазарини, и ее подруги Сидонии де Курсель, запертых в монастыре и развлекавшихся, «немного шутя» с монахинями, чтобы отомстить за придирки: «Мы заливали чернила в кропильницу, чтобы эти милые дамы испачкались, и убегали в дортуар…» Все пансионерки смеялись до упаду.
Язвительный янсенист Николь с недоверием относился к молодым монахиням, которых воображение доводило до экстаза: «Они нарядили кукол иезуитами и капуцинами и играли с ними на переменах… Все это сопровождалось восторгами и яростными взрывами смеха, вуали и апостольники развевались. Тем не менее это считалось подобающим развлечением для монахинь»[64].
Остановить женский смех не удавалось, и аббат Морван де Бельгард видел в нем начинающееся безумие: «Даже намек на что-то смешное приводит Люсинду в неудержимое веселье. Она перестает владеть собой. Она не может прийти в себя, дело доходит до конвульсий»[65].
Уже звучат женские голоса, выступающие против таких представлений. Элизабет-Мари Клеман весело отвечает на столь скучную мизогинию, иллюстрируя дискуссию живым «Диалогом» между ученой принцессой и матерью семейства (1664), где говорит о том, какие бывают характеры дам: игривые, смешливые кокетки, с одной стороны, меланхоличные и серьезные – с другой. Первые ведут себя как куклы, развлекаются, приводя мужей в бешенство, все время смеются и хохочут над тем, чего не понимают; их следовало бы поместить в Сен-Матюрен по причине безумия.
Вторые же строят из себя ученых, осуждают игры, они сухи, мыслят свободно и жалуются, что их не любят. Рассказчица приходит к выводу, что только образование может исправить ошибки, и решительно утверждает, что женщина может смеяться от души и быть при этом умной.
Она не единственная, кто выступает против необоснованных предрассудков, ведь многим женщинам со времен Кристины Пизанской или Мари де Гурне приходилось сталкиваться с антифеминистскими и враждебными насмешками. Габриэль Сушон в «Трактате о морали и политике» (1693) от имени всех женщин заявляет о женском постоянстве и решительности, она признает, что иногда ей случается смеяться и плакать одновременно и тогда она ищет покровительства у святого Августина, который неустанно напоминает нам о том, что всем человеческим существам свойственна переменчивость. Мольер в своих веселых комедиях подливает масла в огонь. Несмотря на то что произведения Элизабет-Мари Клеман, Жакет Гийом (написавшей сочинение «Выдающиеся дамы, или Веские доказательства того, что женский пол превосходит мужской во всех смыслах», 1665), Маргерит Бюффе (автора трактата «Похвала знаменитым ученым женщинам, 1668), философа Габриэль Сушон неоднократно переиздавались, их голоса практически не слышны.