Определенную границу дурного тона переходить нельзя. Некоторые слишком болезненные или жестокие табу, вроде сексуальных домогательств, напрямую не упоминаются. Актрисы говорят о сексе скорее образно, чем грубо, и довольствуются несколькими поверхностными словесными играми. Простушка Люсьен размышляет о женской сути: «Наступит ли она у меня, менопауза, ведь я никогда не служила?»

Языковая наивность, за которой прячется скабрезная реальность, порождает смачные неологизмы: например, узнав, что ее счет был дебетован, героиня скетча задает вопрос, «когда же он будет ребетован». Мишель Бернье высмеивает инстинкты сорокалетнего «человеческого самца», который уходит от жены к молодой. Анна Руманофф юмористически обыгрывает фригидность в разговоре двух женщин, обсуждающих презервативы: «Я слышала, что… с ним… менее приятно…» – «Да нет же, вообще ничего не чувствуешь!»

Валери Лемерсье исследует самые мрачные стороны жизни женщины: самоубийство при помощи средства для мытья посуды, групповое изнасилование и подростковую наркоманию. Зук метафорически и грубо изображает сцену потери девственности: задыхается, широко открыв рот и издавая горлом булькающие звуки, а ее партнер при этом бормочет, не дожидаясь ответа: «Все хорошо? Все в порядке?» Нахождение на сцене, предполагающее непосредственный контакт со зрителями, требует от актрис определенной сдержанности; нельзя нарушать условности или отталкивать преимущественно мужскую аудиторию, но следует уметь в нужный момент задеть струны нежности. Обсценная лексика запрещена. Кое-кто из юмористок, вероятно, ходит по тонкому льду. Превышают ли они порог допустимого? Язвительная и очень смешная Бланш Гарден изображает наивность и позиционирует себя как «феминистку, которая любит мужчин»; переодевшись в школьную форму и аккуратно уложив волосы, она позволяет себе говорить что угодно, прикрываясь невинными намерениями и оправдывая грубость пережитого, напоминая зрителям, что она «разговаривает со взрослыми», не приукрашивая трагизма жизни, не скрывая нервных срывов и «прекрасного страха смерти».