Смех, как известно, – самое надежное оружие, которым меньшинства подкрепляют свои требования[488]; конечно, он достигает цели окольными путями, но, смягчая агрессию и «одержимость жертвенностью»[489], дает разрядку отношениям. Оба пола должны обновиться «без директивной социальной модели». Мужчины также сталкиваются с кризисом идентичности: «Что это за мужчина, который больше не в состоянии доминировать над женщинами?» – лукаво спрашивала Элизабет Бадинтер. Ответы сопровождались смехом.

Даже если гендерное равенство все еще далеко от того, чтобы стать реальностью на практике, общество постмодерна, основанное на индивидуализме, а также на представительстве и коммуникации[490], принимает единый «юмористический код». Посредством солидарности или «капиллярного эффекта» склад ума у представителей обоих полов становится общим – его можно назвать «постфеминистским». Этот склад ума не стирает различия в чувствах и выборе, но делает их в равной степени возможными и доступными для обсуждения. По мнению Липовецкого[491], в открытом и свободном обществе, где каждый развивается, избавляясь от архаичных мифов, побеждает не сходство гендерных ролей, а «недирективность социальных моделей».

XX век слишком богат самой разной культурной продукцией и слишком еще близок к нам, поэтому, принимая во внимание разнообразие ситуаций и акторов, дать общее представление о женском смехе достаточно трудно[492]. Первые бреши для иронии пробил роман, долгое время остававшийся главным культурным инструментом, способствующим женскому юмору, потом подключился кинематограф. Грубо говоря, на начальном этапе воинствующего феминизма в романах присутствовала жестокая и агрессивная сатира писательниц – сторонниц Движения за освобождение женщин (MLF), затем, в следующем десятилетии, появилась более спокойная ее версия, более развлекательная, менее взрывная; представительницы этой литературы чувствовали себя достаточно сильными и не боялись утратить завоеванные позиции, если позволят себе смеяться.

Можно ли одновременно вести борьбу и развлекать? Ангажированные феминистки довольно быстро оценили влияние смеха на свою деятельность как «первую форму освобождения от светского угнетения»[493]. Юмор в женской литературе редко отсутствует полностью. Гнев женщин-писательниц, вновь вспыхнувший в 1960‑х годах, смягчается более или менее принужденным смехом. В романе «Маленькие дети века» (1961) писательница Кристиана Рошфор саркастически нападает на общество в целом, высмеивая почти мистический образ домохозяйки, которую государство в период между мировыми войнами побуждало бороться с падающей рождаемостью.

Кристиана Рошфор принадлежит к первому поколению, начавшему планировать семью, она знает, чего стоит «радость материнства», когда жизнь матери – это цепь непрекращающихся беременностей, когда муж играет на скачках и покупает себе «металлолом» с мотором, а не холодильник или стиральную машину, когда дети растут на улице или же в учреждениях, стыдливо именуемых «интернатами для отсталых», когда все амбиции пары сводятся к тому, чтобы когда-нибудь переехать в Сарсель[494]… Машины для желаний, машины для производства и потребления, все они живут одинаково в своих спальных районах, «счастливые обитатели западного фасада могли видеть из окон счастливых обитателей восточного фасада, как если бы они смотрели на себя в зеркало».

Во всех романах она повергает насмешливому анализу основы патриархального общества, и прежде всего положение женщин, пустоголовых, наглых болтушек (на этот раз речь идет о праздных дамах из буржуазного общества), которые говорят без умолку, ничего при этом не говоря: «Они с Жан-Пьером радуются нашей очаровательной болтовне, и надо сказать, что благодаря постоянной тренировке наша трескотня на высоте, мы устраиваем им настоящие фестивали женской глупости, в том виде, в каком они и ожидают… Так они чувствуют, что у них есть женщины» («Стансы к Софи», 1963).

Певица кабаре Брижит Фонтен, панк, опередившая свое время, настроена более воинственно и яростно нападает на патриархат: она осознает, что хочет развлекаться и развлекать других, она охотно разыгрывает на сцене клоунаду; но, «закоренелая женщина», преданная своему делу, прочитав Монтерлана, она готова биться, «чтобы отомстить за себя и за женщин».

В борьбе за освобождение ирония эффективнее, чем ресентимент и бунт. Весело высмеивая мужской пол в эссе «Ainsi soit-elle» («Да будет она»), Бенуат Гру присоединяется к темам феминистской борьбы, распространяя ее на всех жертв мужского насилия и фантазий на всех континентах. В 1970‑х и 1980‑х годах женщины-юмористки достигли достаточного мастерства и зрелости, чтобы пародировать собственный антисексистский дискурс. Так, в книге «Мерсонн не любит меня», пародии на роман-нуар, Мирей Кардо и Николь-Лиз Бернхейм[495] рассказывают историю убийства пламенной феминистки и поисков виновного «барвинком»[496] – робкой сотрудницей полиции, которая ловко достает книжечку со штрафными квитанциями, не скрывая сочувствия женскому делу.

Активистки восторженно описывают извилистый путь этих борцов за женскую эмансипацию, независимо от того, как те настроены – антисексистски, эгалитаристски, универсалистски, дифференциалистски… Недостаточно серьезные, чтобы попасть в благородные ряды писательниц, но тем не менее выразительные, они организуют встречи и противостоят надменным мачо, придумывая лозунги для самых пламенных движений – GARCES[497] (Groupe autonome révolutionnaire contre l'environnement sexiste – Автономная революционная группа против сексистской среды) или FAF (Femmes au fournau – «Женщины у плиты»).

Здесь есть место шуткам: например, высмеивается подозрительный журналист, который видит в женщине «прелестный сюжет, на котором ему хотелось бы остановиться», или внушающая беспокойство пятидесятилетняя женщина, которая подает заявку на вступление в феминистский клуб и надеется, что заявление «Я убила своего мужа» прозвучит достаточно убедительно. Все эти истории претендуют на ироничность.

Никаких табу не существует, но «веселье» имеет свои законы, само слово «веселье» пугает, потому что «оно не женское», как отмечает Бенуат Гру. Идет ли речь о радикальных феминистках, пишущих своей плотью и кровью, или же о тех, кто отстаивает интеллектуальное равенство, лучшее их оружие – насмешка, остроумие, юмор, в общем, все фигуры речи, способные уничтожить претензии мужчины, который может показаться им жестоким или тщеславным.

Эпохе постмодерна свойственны сатира и юмор, антиподы массовых праздников прошлого[498]; юмор заменяет добрые карнавальные шутки, растерявшие свою священную силу и неспособные больше ничего развенчивать; в нем нет и уничтожающей и агрессивной критики, до такой степени обесценились и стали затасканными причины отчаяния, нищеты, терроризма, эпидемий, теперь либо «виноват каждый», либо «никто не виноват». Любой может похвалиться своей долей юмора, ведь именно он стал новым условием, на котором зиждутся современные общества, где больше нет агрессоров и тех, на кого направлена агрессия, нет правых и виноватых.

Слово «юмор» вошло в Словарь Французской академии в 1762 году и имело положительную коннотацию как нечто «эксцентричное» или «причудливое». Он долгое время считался свойственным мужчине и не содержал в себе оттенка дерзости или насмешки, был частью того «смеха меньшинств», который служит предохранительным клапаном в ситуациях подчиненности, оружием слабых, которое упоминает Юдит Стора-Шандор, говоря о еврейском юморе[499]; писательницы Джейн Остин и Изабель де Шарьер запросто использовали его, сталкиваясь с мужским доминированием.

Скрывая смех, юмор не игнорирует свою слабость; это способ вернуть себе достоинство и обезоружить собеседника, обойдя препятствие: «Юмор не смиряется, он бросает вызов, – писал Фрейд, – он предполагает торжество не только „я“, но и принципа удовольствия, который таким образом находит способ самоутвердиться, несмотря на неблагоприятные внешние обстоятельства». Там, где обиженная женщина должна чувствовать гнев или боль, словесная шутка, пружины которой она освоила, позволяет почувствовать превосходство, смех чистого удовольствия, который «проистекает от экономии психической затраты»[500]. Знаменитый английский «humour» (юмор) в двойном смысле «жидкость» (гуморальная жидкость) и «wit» (дух), продукт суперэго, а не бессознательного, как и острота, обладает способностью делать «жизнь легче и текучей».

Юмор не обещает светлого будущего, но позволяет нам жить со своими слабостями, испытывая кратковременную эйфорию; он устраняет серьезность неожиданностью языковой игры, давая при этом удовлетворение уму; вместо того чтобы раскладывать мир по полочкам, упорядочивать, сообщать ему что-то или критиковать, юмор строит мост от одного слова к другому, между различными регистрами, нелепо сопоставляя их логику. Юмор не только устраняет негатив, как сатира или нечто смешное, но и помогает поддерживать самооценку. Юмор создает и стимулирует уважительные и не драматизирующие реальность отношения; отказываясь при этом что-то менять, он облегчает разговор, не претендуя на истинность, не требуя выполнения никаких обязательств и успокаивая.