Убийственная сила смеха: жертва принесена, смертный приговор объявлен, мини-шторм утихает, разговор возобновится со всей своей убежденностью и уловками, социальная ткань восстанавливается, а зыбкая взбаламученная грязь под стоячей водой оседает. Читатель колеблется между головокружением, беспокойством и дегустацией. С точки зрения энтомолога Саррот, смех – это тонкий катализатор эмоций, разрядка: на вулкане всегда смеются.

Помимо персонажей и историй, ироничный смех Натали Саррот разрушает все прочно скрепленные ситуации: священные узы дружбы, отношений в паре, в семье, между матерью и дочерью или отцом и детьми, отношения со стариками, с культурой и со смертью. Пройдя через фильтр иронии, играющей с эффектами преувеличения, несоразмерности, ассоциаций, никто не остается прежним; читатель попадает в эту паутину и видит перед собой собственный портрет, неприятный и постыдный, но настолько точный в своей необычности, что вынужден смеяться, несмотря на дискомфорт, вызванный правдой, потому что один из уроков Саррот заключается в том, что мы все похожи: мужчины, женщины – все мы пленники формирующей нас обыденности, довольствующиеся скверными копиями чувств и шаблонными словами.

Обманывая страх, смех ослабляет угнетение. В романе «Мартеро» это сравнивается с «ласками против шерсти, легкими раздражающими пощипываниями»[479], призванными возбуждать живое. Дело в том, что смех, даже если он никогда не побеждает и ничего не может исправить, даже если он никого не щадит, всегда взбадривает, насыщает воздухом, переворачивает, формирует «серый комочек жизни»[480], хотя бы на время спасает от косности. Поиск сексуальной идентичности в этом смехе ни к чему не приведет. В высшей степени ясный взгляд Саррот не отдает предпочтения ни мужчинам, ни женщинам, если только мы не согласимся с тем, что романистка превосходит сама себя, когда речь заходит об изображении женщин в виде прожорливых сорок, а отношений матери и дочери – в виде неаппетитного блюда.

Вопреки догмам, матери в ее историях выглядят неприглядно, напоминают домохозяек-стахановок с нежно действующими «жесткими, любопытными руками» и «вялыми объятиями», они «бесконечно ищут по темным углам, чистят все подряд – вещи, тела и души, скребут, штопают, месят, кроят» («Мартеро»). Матери врываются в сердца собственных детей, следят за их чувствами, оглупляют их, создают вокруг них вакуум, сдабривают тертую морковь своей властью и любовью, сея раздор; оправдывает их одна-единственная фраза: «Ты прекрасно знаешь, моя дорогая, я хочу только одного – чтобы ты была счастлива»[481].