«Солнечная сестра фрейдистской истерички» – именно таким метким выражением Юлия Кристева описывает старшую сестру феминисток Колетт[463], которая осмеливается жить для себя, заявляя о своем праве на счастье и тревожа мужскую вселенную ложно-наивными вопросами. Следуя общими для всех женщин окольными путями, она взяла в качестве псевдонима женское имя, которое в то же время было фамилией ее отца, одноногого инвалида, частично отказавшегося от свободы из любви к жене.

Смех – это кредо Колетт: «Ошибалась ли я, не раз решая, что мне суждено смеяться, а не плакать, утверждая, что смех, даже безумный, не зависит от радости? Смех, твое место рядом со мной; как приятно видеть, что, состарившись, я не стала смеяться меньше. Даже не приглушила тебя. Ты звучишь так же, как и полвека назад»[464]. Фантазия, любовь к карикатуре и смешному уравновешивают темную сторону ее творчества и придают ему веселье, которое она полностью осознает. Радость и смех – это благословение, которое быстро проходит, и его нужно приветствовать, как луч солнца в грозу.

Мы смакуем творчество Колетт так же, как она жадно смаковала все жизненные впечатления. Смех – ее неотъемлемая часть, ее украшение; она получила этот дар от Сидо, своей матери, бургундской крестьянки, которую описала в 1922 году, через десять лет после ее смерти, наполнив воспоминания воображаемыми подробностями. Сидо в представлении Колетт – сама таинственная женственность. Эта очаровательная, любимая и свободная мать, жизнерадостная и в то же время властная и жесткая, обладает тайной колдовской силой, которой подчиняет себе своего Капитана, детей, времена года, растения и животных.

Она одержима дьявольским «смешливым безумием, легким презрением ко всему и вся», что благодаря знанию, принадлежащему только ей, позволяет уйти от реальности в свой собственный мир. Ирония избавляет ее от обременительных убеждений и защищает от несчастий, в том числе от невыносимого траура:

Она охотно рассмеялась молодым, высоким смехом, от которого на глаза навернулись слезы и за который она упрекала себя, считая его недостойным матери, обремененной четырьмя детьми и денежными заботами. Она сдержала взрывы смеха и сурово пожурила себя – ну-ка прекрати! – а затем снова рассмеялась, отчего ее пенсне задрожало <..>. Она смеялась, моя скорбящая мать, своим звонким девичьим смехом…[465]

Именно Сидо Колетт обязана своим магическим статусом «пробужденного ребенка». Детство, этот утраченный рай, занимает важное место в ее творчестве; незабытый язык детства заключен в заливистом смехе Клодины, Венки, Минны или Жижи. Нахальная школьница Клодина ведет себя как мальчишка, приручает животных, изводит учителей и одноклассников, демонстрируя ослепительное превосходство над взрослыми. В трудном переходном возрасте смех всегда выражает чувственную радость, которую испытывает молодое и здоровое тело при соприкосновении с воздухом, ветром, дождем и водой, а главное – говорит о невинности, далекой от морали и близкой к природе.

Дети могут смеяться и над ерундой, и над серьезными событиями; детский смех переживается в настоящем и говорит о важности момента. Но то, что достается даром девочке, женщина должна отвоевать волевым усилием. Любовь взрослых отнюдь не приводит к предвиденному счастью, она скорее разочаровывает и приносит лишь мимолетное удовольствие. В браке жена учится покорности и самоотречению и теряет свою детскую власть. Помимо собственной воли, она становится соучастницей угнетения со стороны мужчины, женщиной-объектом, стремящейся угодить мужскому взору и искусно сохранить свою красоту; щедрая женщина или, лучше сказать, «самка» позволяет себе увлечься своей чувственностью и с благодарностью рабыни говорит «да-мой-дорогой».

Романы Колетт постоянно призывают к поиску свободы, которая существовала до запретов, к веселой мудрости детства, где любовь проживалась без вины и стыда, инстинктивно. Героиня романа «Бродяжка» (1910) Рене, артистка мюзик-холла, добивается экономической и социальной независимости, а также контроля над отношениями. Более того, она заявляет о праве думать самостоятельно: в то время как юная, скованная страхом Колетт не осмеливалась возражать Вилли[466], Рене рискует пойти на разрыв, выдвигая собственные идеи и осмеливаясь сказать: «Я с тобой не согласна». Она бунтует при помощи смеха.

В конце книги героиня освобождается от душившей ее любви, ставя с ног на голову традиционное распределение ролей: брака хочет Макс, Рене же вполне удовлетворена свободными отношениями. Именно она, а не Макс быстро раздевается и так же быстро одевается после секса; Макс живет в праздности, получая ренту, а Рене зарабатывает на жизнь как «честная и жесткая маленькая торговка». Рене ведет себя как субъект. Счастливая любовь разворачивается под знаком ее смеха, хотя, несмотря на идеальную близость, Рене просит прощения у обеспокоенного любовника за свой радостный вид, который может показаться надменностью: «Я не смеюсь, я потягиваюсь».

Надо, однако, сказать, что этот иерархический переворот, превращающий мужчину в сексуальный объект под женским взглядом, – довольно мрачная сторона творчества Колетт. Ее герои-мужчины слабы, безвольны, порой женственны; их улыбка зачастую говорит лишь о том, что они не способны сделать над собой усилие, и о том, что они отступают, столкнувшись с горькой правдой. Рено, легкий и живой, не оправдывает ожиданий Клодины: он «обволакивает» ее, но не доминирует над ней. Шери – очаровательный молодой человек с андрогинными чертами лица, легкомысленный, капризный, самовлюбленный; он боится старения и смерти настолько, что готов бросить Леа, свою любовницу и покровительницу, потому что после пробуждения приходит в ужас при виде ее постаревшего тела, «ненапудренного лица и жидкого завитка волос на затылке», вызывающих у него мысли о собственном увядании.

«Конец Шери», написанный шесть лет спустя, еще ярче подчеркивает обмен ролями: Леа – Колетт становится сильной, живой, веселой, довольной жизнью женщиной; она больше не плачет об утраченной женственности и, наконец освободившись от требований, которые общество предъявляет к женщинам, обретает озорную безмятежность старой дамы, отказавшейся от необходимости нравиться, в то время как слабый Шери, не отходящий от зеркала, в конечном счете совершает самоубийство. Столкнувшись с разочарованиями, женщина, даже состарившаяся и несоблазнительная, продолжает наслаждаться жизнью: «Оставив ее (любовь), мы понимаем, что вокруг так много всего веселого и разнообразного»[467].

В этих несбывшихся судьбах, неудачах и неповиновении нет горечи. Как и многие героини Колетт, Рене и Леа отвергают идею брака и запланированного материнства. Их постоянной заботой с течением времени становится стремление подчеркнуть свою непринужденность, веселость, безмятежность, а не фрондерство. Колетт, кстати, посмеивается и над словом «любовь». Если многие ее героини в конце романа и остаются в одиночестве, то, исцеленные и счастливые, сами несущие ответственность за свою жизнь, они смеются.