В 1905 году в газете The Guardian появилась прекрасная статья под названием «Ценность смеха», в которой впервые речь шла о специфике женского литературного творчества и освобождающей роли смеха. Ее написала двадцатитрехлетняя англичанка Вирджиния Стивен, будущая Вирджиния Вулф. Несмотря на глубокую депрессию, которая позднее приведет ее к самоубийству, Вирджиния Вулф распознала в естественном желании смеяться одно из важнейших свойств женского письма, микроскоп, настроенный на то, чтобы, не обращая внимания на условности, видеть мир «со всеми его странностями, эксцентричностью и излишествами». Смех уничтожает все наносное, «показывает нам людей такими, какие они есть, лишенными мишуры богатства, социального положения и образования», потрясает основы.

Женщина лучше, чем кто-либо другой, может распознавать уловки общества; считающаяся существом низшим, она не обладает никакими знаниями, которые бы искажали ее взгляд или оказывали влияние на суждения. Наивная и проницательная, она высмеивает социальные претензии, а ее смех реабилитирует обыденность, мелочи повседневной жизни. «Торжественный», напыщенный тон, каким мужчины делают комплименты или навязывают свое мнение, вызывает у нее неудержимый хохот. Она смеется не чтобы наказать, но, смеясь, выражает сочувствие к нелогичности и ко всему, что может нарушить фальшивый порядок патриархального общества. «Восхваляя смех, Вирджиния Вулф оправдывает все, что общество принижает и обесценивает»[457].

В эссе «Своя комната» (1929) Вирджиния Вулф амбициозно разрушает иерархию, освобождается от литературных условностей, изменяет масштаб, стараясь при этом описывать даже самые незначительные мелочи с помпой, как великое событие. Роман, по ее мнению, наиболее гибкий жанр и лучше всего подходит для женского вдохновения: пишущая женщина по-новому смотрит на повседневную жизнь и помещает свою историю в очень личные, порой прерывистые и сбивающие с толку рамки. Таким образом, «можно было бы пойти на риск и сказать, что женские книги должны быть более короткими, более сжатыми, чем мужские», потому что «женщины всегда заняты несколькими делами одновременно и им приходится делать паузы на обед», о чем пятьюстами годами ранее писала Кристина Пизанская.

В «Своей комнате» Вирджиния Вулф изобретает новые романные структуры и придумывает писательницу Мэри Кармайкл, которая, конечно, не гений, но женщина разумная: ее ума как раз достаточно, чтобы не поддаваться ложным представлениям о мужском превосходстве. Рассказчица, будь то Вирджиния или Мэри, наблюдает за миром, не чувствуя себя обязанной блистать, говорить с претензией или рассказывать историю какого-нибудь выдающегося человека.

Мы читаем подробное описание домохозяйки, думающей о том, чего бы вкусного приготовить на обед, о черносливе или пудинге, которые будут поданы на стол; за подобные мысли мужчины явно отнесли бы ее к женщинам, которых не считают умными; великие чувства человеческого сердца, любовь, смерть ускользают от нее, как если бы, «буквально перед тем, как почувствовать желаемое в желаемый момент», она обнаружила, что «не может построить фразу». Роман, придуманный Мэри Кармайкл, безусловно, «будет уничтожен в течение десяти лет», иронизирует Вирджиния, но Мэри, сочиняя его, не подвластна никаким принуждениям со стороны, и она «радуется, как только что распустившийся цветок, всему, что видит и слышит».

Смех Вирджинии не оскорбителен; это союзник здоровья: надо «научиться смеяться без горечи над тщеславием – лучше употребим менее обидное слово – над особенностями другого пола…». Она феминистка (хоть и отвергает подобный ярлык) и сожалеет о том, что у женщин нет ни денег, ни собственного места, необходимого для свободы; она защищает их дело, не ведя боевых действий, а мягким оружием смеха подрывая под ногами мужчин почву, дающую им возможность лишать женщин прав и власти.

Если изменить мир ирония не в состоянии, то женский смех, этот новый язык, может привнести в повседневную жизнь удовольствие. Вирджиния требует от всех бунтарок определенной эмпатии к противоположному полу: юмор позволяет выпустить пар и отрешиться и от страстей, и от предрассудков, войти в литературу «на равных» и использовать любые формы смеха для преодоления различий. Это может позволить, не отказываясь от феминистской борьбы, под иным углом взглянуть на отношения в «общности, возникшей на почве смеха»[458] и создать братство, в котором мужчине не нужно постоянно доказывать свою мужественность, а женщине не напоминали бы без конца о ее судьбе, обусловленной природой[459].

Культурная история женщин двигается в своем собственном темпе и русле, не в сторону разрушительного смеха, а скорее в сторону мятежного живительного проекта, неотделимого от процесса освобождения, зарождающегося с конца XIX века, потому что в женском смехе, раздающемся в тот момент, когда власть знания и патриархальная идеология дают трещину, есть некое особое пророческое звучание. Из своего опыта женщины черпают умиротворяющее «контрзнание», излюбленной темой которого были отношения с природой и телом, вплоть до принятия того самого безумия – кроткого или истерического, в котором их так часто обвиняют[460]. Смех предшествует языку.

По утверждению Лу Андреас-Саломе, женщина недостаточно «присутствует в себе», но, прислушиваясь к собственному телу и тайным ритмам, она найдет «тайную способность жить» в своей непохожести и уникальности. Умирающая от туберкулеза художница Мария Башкирцева не переставала ликовать: «Мое тело плачет и кричит, но что-то, что находится надо мной, не перестает радоваться жизни» (11 марта 1884 года). Катерина Поцци называет благодатью свои «приступы словесной несдержанности» и «безумные» поступки юности, в которых она видит «вечность желания» (1904)[461]. По мере взросления она становится той, «кого-другие-не-смешат», – еще один способ отказаться от наигранного и легкомысленного смеха, «сомнительного счастья», навязанного ей обществом, которое она не строила[462].

А Вирджиния Вулф повторяет в своем дневнике, что стремится к веселью и что «сам факт того, что ты живешь, уже доставляет наслаждение»: «Эту драгоценность – удовольствие от смеха – я унаследовала от матери». Эти автобиографические заметки Лу, Марии, Катерины, Вирджинии и многих других выражают чаяния целой плеяды писательниц, для которых смех – прежде всего способность жить, отринув инерцию слишком покорных сверстниц, «спящих на ходу».

Нахождение общего языка при помощи смеха – верный способ избежать недоразумений. Людьми манипулируют или подвергают их отчуждению с помощью маркированных и обесцененных слов, из‑за чего возникают неудачи в общении. Те же самые слова, «подогнанные под размер», звучат по-новому, гарантированно создавая комический эффект. Смех, возможно, предлагает тот неуловимый момент истины, который не будет испорчен штампами. Исследуя выразительную ценность языка, Джейн Остин сетовала, что люди употребляют слова, затасканные социальными привычками, «чтобы не думать».

Мария Башкирцева опасается писать в своих блокнотах напыщенные и избитые слова, такие как «гений» или «любовь», Колетт же собирает свой «нектар свежих слов», отвергая «готовую одежду». Натали Саррот заходит дальше: она настолько осторожна со словами и их отношением к реальности, что больше не хочет их произносить: «Я предпочитаю обходиться без них, чтобы они не приближались, чтобы они ничего не касались» («Детство»). А вот как она пишет об истине: «Это имя; будучи произнесенным, оно производит впечатление». Все эти писательницы прокладывают путь романисткам, идущим вслед за ними, ищущим свой собственный тон «слов, чтобы высказаться». Смех при этом имеет такой же вес, как и слова.

Женщины продолжают выступать против доминирования мужчин, изобретая полугорький-полунасмешливый стиль, который превращает страдание в эстетическое удовольствие. Три великие писательницы XX века открыто заявляют о своем отношении к смеху, проливая свет на полярность мужского и женского начал и стремясь покончить с насилием. Колетт «затрагивает струны», Маргерит Дюрас «смеется над несчастьем», смех Натали Саррот все ломает. Никто из этих новаторов не выбирал напрямую комический регистр для самовыражения, но все они в своем творчестве шли иным путем, чем предписывал устоявшийся дискурс, и в язык каждой из них проникли «взрывы динамита», делая их истории смешными и созидательными.

Смех, используемый как оружие для осуждения буржуазного конформизма или для обеспечения коммуникации, когда речь становится невозможной, часто имеет мало общего с благополучием или счастьем, но он всегда преподает урок свободы. «Смех – это сладкая месть за уважение, которое не следовало проявлять», – заключает философ Ален в своей «Системе изящных искусств».