После Первой мировой войны все изменилось. На смену довоенным развлечениям пришли иные, не всегда столь же смешные, столь же разбитные и столь же талантливые. Колетт видит последствия этого обеднения в новых эстетических канонах: мода навязала женщинам, а уж актрисам тем более, худобу. Девушки сели на диету – отсюда их кислые мины и мальчишеская внешность. Даже кабаре «Фоли-Бержер» уже не может похвастаться прекрасными округлыми телами танцовщиц, выступавших здесь в прежние времена. Где та Режан, которая «приподняла юбку, чтобы продемонстрировать свой прекрасный зад»? Результаты подобного «недоедания» не заставили себя долго ждать: «Театры изобилуют скучными инженю, холодными любовницами. Не стоит говорить о комиках – этот жанр исчезает»[448].

Послевоенная атмосфера с ее потрясениями еще меньше располагает к безудержному смеху. Гавайские оркестры и ранний джаз стирают последние следы певиц и танцовщиц из «Фоли-Бержер», а американское кино экспортирует беззвучный смех своих первых женщин-вамп и вампиров. Кинематографическая женщина-вамп (Теда Бара), появившаяся в 1914 году, впервые публично целует своего возлюбленного и транслирует голливудский чувственный эротизм. Но эта роковая соблазнительница со своей убийственной улыбкой не так популярна, как можно было бы подумать, глядя на ее торжествующую красоту, потому что женщины не узнают себя в этой карикатуре на желание.

При смене цивилизаций, писали Гонкуры в 1857 году, меняются не только мысли и привычки ума, – «меняются также и привычки тела». Смех – одно из новых проявлений телесного поведения, появившееся благодаря зрелищам и с трудом регулируемое правилами хорошего тона. Смеющаяся женщина по-прежнему производит впечатление истеричной и вульгарной; если ее смех не говорит лишь о благодушном настроении, то свидетельствует об определенной свободе, которой добились женщины. Мария Крысинская, одна из муз кабаре «Черный кот», сочиняет «Вакханалии», в которых божественный смех «звенит торжественным набатом», а ее баллада о смехе напоминает ведьмину песню, омрачающую любовь:

В конце столетия звучал желчный смех – как мужской, так и женский: «Все эти мюзик-холльные нигилисты – Фумисты, Зютисты и прочие Гидропаты – создают апофеоз бессмысленного смеха»[451]. Разочарованный взгляд на мир подпитывает литературный процесс, выпускающий «на волю» чокнутых писателей: Альфонса Алле, Жюля Ренара, Куртелина, Альфреда Жарри или Тристана Бернара, для которых смех стал почти идеологией[452].

Что касается женщин, то молодая Третья республика в начале своего существования не давала им никаких прав. «Есть граждане, но нет гражданок: это жестоко», – писал Виктор Гюго Леону Рише, автору «Свободной женщины» (1877). Однако веселье звезд сцены говорит о том, что в свободе смеяться и смешить они видят проблеск новой, почти революционной силы.