Неразделимые эмоции – боязнь женщин и тяга к ним – привлекают огромную простонародную аудиторию, как молодежь, так и людей постарше, ищущих острых ощущений. Они братаются с артистами, приобщаются к вольному поведению и хохочут. Бурная, шумная, бунтующая, «вибрирующая от веселья», беснующаяся толпа, перекрывая шум, выкрикивает непристойности. Вся эта кутерьма представляет собой горячую смесь ужаса и смеха. С точки зрения братьев Гонкур, это «нездоровый смех», «пляска святого Вита» в Бисетре[440] (1866), во всяком случае, это смех непреходящего возбуждения, доводящий до полнейшего изнеможения, который индустрия развлечений вскоре коммерциализирует и поставит на поток.

Истерия, упоминаемая Гонкурами, низводит представление до формы «идиотизма»: опьянение превращается в насилие, производимое ломаными движениями танцоров, гримасами, пантомимой, внезапно замирающими судорогами, «угловатыми изломанными фигурами»[441]. Мужчины – артисты кабаре «Chat Noir» («Черный кот») или «Элизе-Монмартр» – также демонстрируют свои тела; все стремятся очаровать и соблазнить своими чуть ли не эпилептическими припадками и обилием электрических разрядов, превращающих представление в сцену коллективных судорог. Подобно флоберовской Саломее, выгибавшейся «истерической дугой», танцоры – и мужчины, и женщины – замирают в сладострастных утрированных позах, которые врач мог бы счесть патологическими.

Истерия, священное зло, вторгается в искусство. Знаменитый доктор Шарль Рише, составивший сводную таблицу ее клинических проявлений, иллюстрированную восемьюдесятью шестью рисунками и условными обозначениями, выявил у своих неспокойных пациентов то, что он назвал «периодом клоунады», – гримасничающие лица, беспорядочную жестикуляцию, изогнутые тела, внезапно замирающие, словно в столбняке. Тело страдающего истерией – это своеобразный театр. Рише демонстрирует, что пациент – в основном пациентка-нарцисс – играет роль соблазнительницы, потому что стремится «разжечь желание другого»[442] – будь то врач или публика.

Врачи больницы Сальпетриер методично фотографировали своих пациентов (1876–1880), чтобы по общему выражению лица определить видимые признаки и особенности поведения, характерные для каждой патологии. Однако Жан-Мартен Шарко включил в эту обширную иконографическую коллекцию только женщин. Истерия, великое художественное изобретение, есть прежде всего патология впечатлительной эмоциональной женщины, проще говоря – «симптом женщины». Августина, одна из «звезд» больницы Сальпетриер, сначала демонстративно улыбается противоречащей взгляду улыбкой, затем начинает хохотать. Полураздетая, она с вызывающим видом выставляет себя напоказ. На каждой из этих фотографий мы видим радость вперемешку с болью, ощущаем зов плоти, а достигающие высшей степени пластической красоты эксцентричные, утрированные позы говорят о подавленных желаниях и противостоят фрустрации.

Жанна Авриль, в подростковом возрасте склонная к незначительным нервным срывам, поступила в Сальпетриер в 1882 году и пробыла здесь более года. Она наблюдала за комичным поведением своих соседок по больнице и описывала этих «чокнутых» развратниц, время от времени симулировавших истерику с помощью причудливой акробатики, которые во время празднования Масленицы предавались диким, провокационным, часто непристойным танцам. Не одна из них, выписавшись из больницы, сделала карьеру в кабаре. На сцене кафешантанов, как и в больничных палатах Сальпетриера, кипят страсти: веселые или унылые лица загримированы, бедра раскачиваются, ноги задираются в жестоком ликующем танце, источнике эстетики модерна последней трети XIX века – эстетики диссонанса, стремящейся через песню, движения тела и крик передать все то, что запрещено цензурой и не соответствует «вкусу добрых буржуа».

Такова муза Лотреамона: «Вот мимо танцующей походкой проходит безумная женщина, смутно припоминая что-то. Она разражается смехом, как гиена, выкрикивая бессвязные обрывки фраз. Платье дергается вокруг ее костлявых грязных ног. Дети бросают в нее камни, словно в птицу»[443].