Итак, за почти 40 лет странники стали свидетелями и участниками многочисленных процессов и событий и пережили множество триумфов интеграции и трагедий изоляции. Все эти годы, несмотря на катаклизмы расколов и многочисленные сложности адаптации, они упорно шли к своей цели, стремясь сохранить, укрепить и расширить свое присутствие в окружающем мире. Иногда это у них блестяще получалось, иногда, несмотря на приложенные усилия, попытки заканчивались провалом. Все эти процессы оказывали непосредственное влияние на сложные биографические траектории героев этой книги.

Инок Арсений, или Александр Васильевич (Рябинин), родился до отмены крепостного права, стал жертвой антисектантского навета, но, вместо того чтобы отправиться на каторгу, сделался учеником виднейшего богослова странников Никиты Семенова. Находчивость и энтузиазм Рябинина вырвали сообщество из зависимости от купцов и магнатов, а самого его вознесли к вершине иерархии странников. Этой находчивости и энтузиазма хватило на то, чтобы сообщество выдержало революционные трансформации 1917 года и успешно адаптировалось к новым экономическим и социальным условиям. Однако и энергии Рябинина не хватило, чтобы удержать сообщество на поверхности под натиском сталинских репрессий. Так выдающийся лидер странников, который сделал все для их открытия, закончил свою жизнь в глубоком подполье.

Христофор Иванович (Зырянов) прошел путь от крестьянина-кузнеца до интеллектуального авторитета. Двигаясь в одном идеологическом русле с Рябининым, он не уставал бороться за расширение пространства странников и обеспечение его устойчивости. В ходе этой борьбы он организовывал экономическую деятельность и доходил до высоких советских чиновников. Но к концу 1920‑х и этого оказалось мало, чтобы удержаться в легальном пространстве. Трагедия подпольности привела его к осознанию невозможности существования странников в изоляции от внешнего мира. Это осознание привело Зырянова на грань маргинальности и превратило из интеллектуального лидера в насильника и пропагандиста самоубийств. Так его путь закончился отлучением со стороны единоверцев и смертным приговором со стороны советского суда.

Максим Иванович Залесский родился в крестьянской семье и учился в никонианской школе. В начале XX века, в эпоху стремительной трансформации Российской империи и разворачивания масштабных политических и социальных процессов, он стал членом небольшого религиозного сообщества, представители которого славились своей радикальностью и фанатизмом. Залесский пережил раскол сообщества и примкнул к той его части, которая противилась открытию странников для внешнего мира. Находясь вместе с единомышленниками в привычном пространстве метафорического подполья, он сделал внушительную духовную карьеру. Однако в конце 1920‑х, в момент, когда странники вынуждены были покинуть свое метафорическое подполье, чтобы обживать подполье буквальное, он, напротив, ворвался в советское пространство, чтобы стать винтиком сталинистской модернизации.

Эти биографические траектории не случайно приобрели столь витиеватую форму. Они – логичный результат и отражение столь же причудливых траекторий позднеимперской и советской модерностей. Эти траектории были такими сложными, потому что сама русская модерность была похожа на лабиринт с тупиками и неожиданно открывавшимися проходами и нишами – и без какой-либо гарантии, что из этого лабиринта есть выход. Эти траектории были столь запутанными, потому что сама российская модерность напоминала лабиринт со множеством тупиков, неожиданных проходов и без гарантии счастливого обнаружения выхода.

Иван Аксаков, открывший странников в Ярославской губернии, однажды с сожалением констатировал, что раскол, именно соединившись с «цивилизацией», породил такую «вредную секту», как эта898. Если отбросить негативные коннотации, которые он вкладывал в слово «раскол», и позитивные, которыми он наделял слово «цивилизация», славянофил-чиновник очень точно уловил суть отношений между странниками и меняющимся миром вокруг них. Первые были неотделимы от второго. И странники, как и многие их современники, активно воспользовались возможностями, открывшимися перед ними в эпоху радикальных трансформаций.

Странники, о которых шла речь, не изобретали социальные ниши, а адаптировались к уже существовавшим. Рябинин не был пионером позднеимперской кооперации, ни он, ни Зырянов не были изобретателями раннесоветских сельскохозяйственных коллективов, а Залесский был далеко не первым секретным сотрудником ОГПУ. Сами политические и социальные, а с ними и экономические и идеологические трансформации, развернувшиеся в первой трети XX века на пространстве Северной Евразии, часть которого занимали странники, приводили к открытию специфических социальных ниш. Некоторые из них оказывались для странников вполне подходящими или даже желанными.

Ирина Пярт в качестве эпиграфа для своей работы о Максиме Залесском выбрала цитату из религиозного философа Николая Бердяева: «Русские – бегуны и бандиты. И русские – странники в поисках Божьей правды»899. Моей задачей было на примере моих героев показать, что русские скорее прагматики и реалисты, но это ни в коей мере не отменяет их тяги к поиску Божьей правды. Герои моей книги искали и занимали эти ниши не в силу большой любви к старому или новому режиму (в последнем случае, возможно, Залесский служит исключением). Занимая их, они предполагали воспользоваться политическими или экономическими возможностями этих ниш, чтобы расширить, консолидировать или очистить свое сообщество. То есть чтобы оставаться странниками.

В свою очередь, разнообразие возможностей, которое делало биографические траектории странников столь насыщенными, – само отражение сложного и инклюзивного политического, социального, религиозного, культурного и экономического ландшафта поздней империи и раннего Советского Союза. Именно благодаря сложности и инклюзивности в этом ландшафте могло найтись место любому. Даже тем, кто верил, что мир с середины XVII века бесповоротно захвачен антихристом.

Так как же вышло, что носители, пожалуй, самого пессимистичного мировоззрения среди и без того пессимистичных старообрядцев не затерялись в вихре трансформаций Российской империи и раннего Советского государства, а сумели найти в нем свое место?

Мой ответ так же прост, как и вопрос. У странников не было шансов на обратное. При всем пессимизме и эсхатологичности их религиозной доктрины, в действительности они не были отрезаны от окружающего мира. Напротив, они принадлежали к социальным сферам гораздо более широким, чем их собственная религиозная. Странники не были обескуражены столь масштабными переменами, поскольку являлись абсолютно неотъемлемыми элементами среды, в которой эти процессы разворачивались. Позднеимперская и раннесоветская модерность не вторглась в их жизнь внезапно. Как и их никонианские, мусульманские и другие соседи, странники методом проб и ошибок и с невероятным упорством постигали азы капитализма, пытались пробиться в публичную сферу, оттачивали навыки общения с советскими чиновниками.

Благоприятная для становления и воспроизводства политического, социального, культурного и религиозного разнообразия, позднеимперская и раннесоветская среда была благотворной для тех странников, которые стремились расширить свое присутствие в мире. Конечно, логично было бы сказать, что сталинская культурная революция положила конец этому «цветению тысячи цветов» и привнесла в этот естественный хаос разнообразия четкий идеологический и практический инструментарий для его структурирования по линиям нормы и девиации с весьма трагическими последствиями для тех, кто попал в число «отклонений». Однако случай Залесского дает возможность предположить, что даже пространство высокого сталинизма 1930‑х годов оставалось в определенной степени инклюзивным. Просто социальные ниши, которые открывались в нем, были специфичны и отличались от тех возможностей, что предоставляли позднеимперский капитализм и ранний советский социализм (по большей части лишь за счет отсутствия единой большевистской политики в отношении «унаследованного» имперского разнообразия).

Политические режимы сменяли друг друга, но странники неизменно находили себе место – вне зависимости от условных хронологических рубежей. В оврагах мультиконфессионального православного ландшафта, в пестром поле позднеимперского капитализма, в изломах наспех скроенного раннесоветского экономического пространства и в слепых зонах сталинизма они присутствовали всегда. Это постоянство и связывает историю воедино – так же, как и сама подвижная, прекарная природа имперской модерности (российской и советской), преломившая судьбы моих героев.

При этом, конечно, речь идет не о том, что российские или советские модерности неправильны или неполноценны. Скорее речь идет о реалистичной оценке их влияния на гетерогенное социальное пространство и о вечном напряжении между самопровозглашенной идеологической согласованностью и социальным контролем модерных политических режимов, с одной стороны, и фактической неустойчивостью и сложностью социального ландшафта – с другой900.