В начале августа 1931 года Залесский с попутчиком по фамилии Ершов отправились из деревни Антоновской в деревню Ошевенск (обе в Северном крае – Архангельской области). Проходя через деревню Малый Халуй, они встретили толпу молодежи. Путники попытались обойти эту толпу, но молодые люди заметили их, сочли подозрительными, задержали и передали милиции. Ершова через короткое время отпустили, а Максим Иванович был этапирован в архангельский изолятор ОГПУ822. Залесский вспоминал, как при этапировании во время остановки на станции Плесецкая823 он встретил вдали от дома родного брата Степана, которого не видел много лет и который работал инструктором райкома в Плесецкой824. Брат узнал Залесского и даже сумел собрать ему немного еды в дорогу.

Илл. 4. Максим Иванович Залесский в 1930–1940‑х. ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 76. Л. 5

Вспоминая о пребывании в изоляторе ОГПУ в Архангельске, Залесский приводит драматичный разговор через дверь камеры с другим арестантом. Собеседник рассказывает Залесскому о местных негласных порядках: «Если часа в 3–4 будут выводить, то прощайся с жизнью, сюда не вернешься»825. Действительно, кажется, что у подозрительной личности, арестованной без документов в апогей борьбы с кулачеством, шансов выбраться на свободу из изолятора ОГПУ было немного. Однако на допросе Залесский, по-видимому, был весьма многословен, особенно когда вопросы касались его религиозных взглядов и отношения к тем или иным религиозным сообществам. Убедившись, что перед ним своего рода специалист по богословским нюансам различных вероучений, следователь Ш. предложил арестованному стать внештатным сотрудником ОГПУ.

Залесский в автобиографии передавал прямую речь следователя так:

Вам, как хорошему знатоку такого дела, нетрудно данную работу выполнить, это должно служить пользой и для верующих, очищая таковых от чуждых классовых элементов, а для органов власти важно то, что у нас будут основания не применять против таковых санкций. Мы вас не будем считать сотрудником, а будем иметь как консультанта. Иметь такое лицо мы считаем срочной необходимостью, именно: печатные учебники о Расколе порядочно устарели, да мы с ними и не знакомы. Проще и вернее: нам требуется современный и живой справочник особенно в условиях Архангельска, где наравне с местным населением, весьма склонным к старообрядчеству и расколам, поступает много ссыльных, и среди них оказываются видные лица из сектантов, которые раньше среди местного населения не встречались826.

Вот как Залесский вспоминал собственные размышления об этом предложении:

Значит, здесь предполагалась работа, а вместе с ней и сознание, что на весах дело правды, открытой, революционной, без маски и прикрас, она, эта правда, требовала от совести согласия на выполнение предполагаемой работы, которая в основном не требует безусловного признания атеизма как непреложной истины, а сводится полностью к соблюдению революционной законности на период борьбы с контрреволюционным кулачеством827.

Читатель автобиографии мог бы усомниться в добровольности сотрудничества Максима Ивановича с ОГПУ, посчитав, что оно стало результатом давления следователя. Залесский, предчувствуя подобный скепсис, пишет, что его идеологические трансформации произошли задолго до ареста:

Усвоенная издавна широта взглядов и правильная оценка современности есть результат постепенного и кропотливого изучения истории, результат склонности сочувствия и симпатии тем партиям, группам и согласиям, на изучение которых потрачено было нами десяток лет. Нам приятно было работать с теми лицами, от которых веет воздухом демократизации, воздухом соборности, коллегиальности в руководстве и отрицании зажима отдельных руководящих лиц, поставивших себе целью водворить в церковную область идею самодержавия, единоличия, в какой бы области быта она ни проявлялась. Ярким образчиком тому служит произошедший среди странников раскол828.

И ниже добавляет:

…встряска классовая была необходима, она встряхивала легковерных, как шелуху, мусор, мякину, которые, попав в очищенное просеянное зерно, засоряло таковое и делало его на вид неприятным… соглашаясь работать честно и добросовестно на расчистке вышеозначенных наслоений, мы, с одной стороны, помогаем государству бороться с контрреволюцией, подпольной, то есть такой, которая под знаменем веры эксплуатирует труд своих членов. С другой – самое христианство, точнее проверяя себя и своих руководителей, быстрее двигается к духовному совершенству829.

В объяснениях, приведенных выше, которые совсем не звучат как оправдания, Залесский вспоминает раскол 1911–1913 годов, полемику о централизации и экономической деятельности. Кажется, что за прошедшие два десятилетия он наконец нашел подходящий язык для осмысления драматичной истории странников первой трети XX века. Борьба с кулаками стала борьбой с уже побежденными мельниками и их недобитыми единомышленниками, которые разрушили единство сообщества странников. Он чувствовал, что наконец призван некой силой, которая решит проблемы странников лучше, чем сами странники, погрязшие в безрезультатных спорах. Этой силой для него стала советская власть (как он ее понимал), с которой они теперь плечом к плечу поведут праведную «соборно-демократическую» борьбу против «капиталистов-еретиков».

Его работа в ОГПУ действительно едва ли стала только результатом случайного ареста. Во-первых, уже в автобиографии 1930 года Залесский писал, что его произведения могут помочь «товарищам» в их «практической работе по борьбе с контрреволюцией». Более того, он и сам рекомендовал себя как «деятельного сотрудника по борьбе с внутренним расколом»830. Во-вторых, еще до истории с ЯЕИО появлялись двусмысленные формулировки, возможно свидетельствующие о готовности к сотрудничеству с органами правопорядка. Так, рассказывая в записях начала 1920‑х о некой подозрительной женщине, замеченной у его жилища, он пишет, что «нужно это передать куда следует»831. Таким образом, сам собой разрешился выбор между советскими культурной и правоохранительной социальными нишами, который возник перед Залесским, когда он писал автобиографию 1930 года. Культурная работа оказалась недоступной, а в ОГПУ нашлось место для осведомленного в вопросах религии информатора.

Выйдя из тюрьмы ОГПУ, Залесский вскоре вернулся в Надпорожскую волость Каргопольского района, где жил до ареста. Председатель местного сельсовета знал об аресте Максима Ивановича и, как вспоминал Залесский, был ошеломлен его скорым возвращением. Залесский пишет, что его уже успели «похоронить»832. Это простое упоминание реакции председателя многое говорит о режиме подпольного существования, который Залесский вел до ареста. Даже при том, что, как было сказано в предыдущей главе, многие странники действительно оказались в подполье в начале 1930‑х, в случае Залесского все было несколько иначе. Очевидно, что председатель и до его ареста знал, кто такой Залесский и чем он занимается. Следовательно, существование и деятельность странников не были секретом для местной советской власти. Более того, вскоре Залесский не без труда, но все же получает от председателя справку о проживании на территории сельсовета833.

Максим Иванович повстречал и милиционера, который арестовывал его. Тот тоже был удивлен, снова увидев странника. Однако это был уже не тот безропотный Максим Иванович, которого тот конвоировал в Архангельск. Залесский вспоминает, что в ответ на это удивление сказал, что, попадись сам милиционер в архангельское ОГПУ, ему не удастся выйти оттуда так скоро. В автобиографии 1950‑х Максим Иванович вспоминал, что ответил милиционеру словами: «Кулацкие польта, в которые ты одел свою жену и сестру… тебя задержат там подольше». Далее он с удовлетворением замечал, что эти слова оказались пророческими. С помощью или без помощи Залесского его бывший конвоир вскоре действительно был арестован834.

Следующие два года Максим Иванович провел там же, в Каргопольском районе. В это время он втайне от местных властей собирал сведения о религиозных и общественных настроениях в районе и передавал их напрямую человеку из архангельского ОГПУ835. И хотя он был на хорошем счету у своих кураторов, окружающие, в том числе и его родители, с которыми он, видимо, возобновил отношения после легализации, относились к нему настороженно836.

Деятельность Залесского как агента органов госбезопасности пришлась на 1930–1940‑е годы. За это время он совершил десяток выездов в пределах региона. Залесский быстро включился в работу – в свою первую дальнюю агентурную командировку он отправился уже в первый год после трудоустройства в 1932 году837. Это было тяжелейшее путешествие по автономной области Коми с целью сбора сведений о лицах со всего СССР, приговоренных к ссылке в этот северный край. Во время командировки Залесский заводил знакомства с ссыльными, выяснял их политические и религиозные взгляды. В Усть-Куломе он написал небольшое стихотворение, посвященное неким «друзьям», о которых он, впрочем, никогда не распространялся. Полное образов христианского утешения и упорного труда на благо родины, оно, кажется, в некоторой степени отражает сложное мировоззрение этого человека. В частности, там были такие строки:

К сожалению, в поздней автобиографии Залесский сообщал о многих своих агентурных миссиях путано, часто умалчивая о результатах и последствиях его миссии для объектов наблюдения. И хотя в основном он изучал религиозные настроения в том или ином населенном пункте (в основном в Архангельской области и в автономной области, позже автономной республике Коми), со временем его стали привлекать и для иного рода расследований. В 1942 году, в разгар Великой Отечественной войны, Залесский был мобилизован и служил в Архангельской области сначала телефонистом, а затем сотрудником некоего «особого отдела по борьбе с проявлениями контрреволюции на местах»840. В качестве сотрудника «особого отдела» в 1942 году он был направлен в Котлас. В автобиографии он пишет об этой поездке так: «С этого времени… началась моя особая трудовая деятельность, в поездках и путешествиях, для выполнения заданий, не подлежащих оглашению»841. Так, в 1943 году он инспектировал ценогорский лесопункт на предмет возможной растраты продуктов и употребления сахара для производства самогона842.

Но все же основным полем его деятельности были религиозные настроения. В начале 1930‑х Залесский изучал никонианское катакомбное движение «Крестики» в Тотьме (Вологодская область)843, совершил три поездки в Грязовецкий район Вологодской области844, в 1944 году845 собирал сведения о религиозном подполье в Вилегодском районе (Архангельская область), а в 1946 году846 – об активности баптистов среди спецпереселенцев в Вельске (Архангельская область). В том же году он проверял сообщения о слухах среди населения, касающихся появления чудотворной иконы в деревне Качем (Архангельская область)847.

Залесский выполнял эти и другие похожие задания до самого конца 1940‑х годов. Однако, хотя он и заявлял о сотрудничестве с ОГПУ как о способе «очистить» среду странников от вредных элементов, в его материалах нет сведений об агентурной работе среди единоверцев. Впрочем, допускаю, что об этом он мог и умолчать. В какой-то момент он, кажется, и вовсе потерял контакт со странниками. В частности, Залесский, похоже, не знал о самоубийствах в Вятке. При том, что Зырянов и Залесский точно были знакомы (как участники соборов в 1911–1913 годах)848. Кроме того, Залесскому было известно об аресте Зырянова в 1929 году849. И все же, несмотря на то что вятский наставник был одним из последователей Рябинина, что еще раз могло вызвать у Залесского чувство убежденности в правильности своего идеологического выбора, самые драматичные события в Вятке остались без внимания Максима Ивановича.

Работая на органы госбезопасности, Максим Иванович видел себя носителем знаний, недоступных советской власти, экспертом, деятельность которого оказалась востребованной в условиях сталинистской модернизации с ее коллективизацией и чистками. Залесский так и называет себя – «справочник»850. При этом статус Максима Ивановича в глазах органов госбезопасности кажется довольно высоким – он обращается к председателю райотдела ОГПУ Усть-Кулома по имени – «Саша»851, а в 1938 году, прожив всего семь лет на легальном положении, становится заведующим лесобиржей (вероятно, при содействии НКВД)852.

В перерывах между командировками Залесский вообще не упускал возможности гражданского трудоустройства. Кроме лесобиржи, он в разное время работал агентом по снабжению свинофермы и прачечной, учетчиком выручки колбасного магазина853. Однако в конце 1940‑х Максим Иванович вынужден был оставить внештатную работу в органах госбезопасности. Состояние его здоровья ухудшалось, а кроме того, агентурные миссии, по его словам, перестали оплачиваться854.

Но мир вокруг Залесского менялся, и он менялся вместе с миром. В автобиографии 1950‑х Максим Иванович, вспоминая о 1930‑х, часто пишет о своем сострадании к жертвам репрессий. Вспоминая увиденные в начале 1930‑х трупы ссыльных на дороге из Сыктывкара в Усть-Кулому, он пишет: «Неужели эти лица были так преступны и мерзки перед обществом, что получают смерть в лесу?»855 Он критикует начальника ОГПУ Усть-Кулома Сажина за жестокость в работе856. При этом Залесский не дает этических оценок собственной работе в ОГПУ. Более того, его ретроспективное сострадание к жертвам репрессий отчасти кажется результатом впитывания идеологических клише оттепели, когда он, видимо, и писал эту версию автобиографии. Так, сами репрессии (как процесс) он называет «культом личности».

О «перегибах», допущенных ОГПУ в Вилегодском районе в отношении репрессированных, он говорит так:

Здесь обычно был в ходу метод террора устрашения, который весьма далек от перевоспитания. Допущенные сверху перегибы в отношении простых людей, нуждающихся в перевоспитании, здесь не фиксировались. Позднее, в период борьбы с культом личности, в центре много писалось об этом, старались исправить положение, а здесь, в такой глуши, когда война еще не была кончена, культ личности безусловно проявлял себя, давал ростки, возможно и плоды, насквозь пропитанные горестью857.

После работы на органы госбезопасности Залесский устроился на санэпидемстанцию, где и закончил трудовой путь858. Оставив работу, Залесский сосредоточился на написании истории странников, в 1957 году получил пенсию и в дальнейшем проживал в родной деревне Волоски859. Со временем в его заметках становилось все меньше религиозных размышлений. Он не упоминал о контактах с единоверцами, хотя во время работы над историей странников переписывался и встречался с некими «друзьями»860, имена которых никогда не раскрывал. Все, что напоминало о его опыте духовного деятеля, – необычное хобби краеведа: написание истории малоизвестного религиозного сообщества. Ирина Пярт приводила информацию, полученную ею в 2001 году от бывших соседей Залесского, что перед смертью он даже стал посещать никонианскую церковь861. Николай Бубнов, заставший его живым в ходе археографической экспедиции в начале 1970‑х, также называл Максима Ивановича «бывшим скрытником»862.

Илл. 5. Максим Иванович Залесский у своего дома в деревне Волоски в конце 1960‑х – начале 1970‑х. ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 76. Л. 2

В ночь на 1 января 1975 года Федор Смирнов, он же грешный старец Максим Иванов, он же пенсионер-краевед Максим Иванович Залесский скончался там же, где и родился, в своем деревенском доме на отвесном берегу Онеги863, в которой его однажды крестили в странствие. Так замкнулась одна из самых удивительных биографических траекторий в истории русского религиозного инакомыслия.

Объем интеллектуального наследия Залесского – записки автобиографического характера, материалы исследований по истории странствий – огромен, хоть многие из этих материалов и повторяют друг друга по содержанию864. При этом нельзя не отдать должное Залесскому как увлеченному историку: он подробно фиксировал все известные ему события и делал в тексте подробные биографические сноски. Однако, к сожалению, он опускал многие подробности собственной личной жизни. Так, на странице 167 его автобиографии, в рассказе о периоде Великой Отечественной войны, читатель впервые узнает, что автор был женат, и то лишь потому, что в тексте упоминается о смерти жены в 1942 году865. Многое из того, о чем писал Залесский, выходит за рамки этой книги. В этой главе я привожу лишь малую часть его текстов, посвященных совершенно разным темам. Но детальность, с которой он описывает особенности повседневной жизни переселенцев, или, например, черные рынки на Русском Севере, или напряженность межнациональных отношений в республике Коми, делает материалы Залесского ценнейшим источником по социальной истории советской эпохи.