Ярославское естественно-историческое общество (далее – ЯЕИО) было основано в 1864 году800 и занималось преимущественно краеведческими исследованиями801. В разное время членами общества были известные российские ученые – геолог Григорий Щуровский, зоолог и антрополог Анатолий Богданов, географ и путешественник Петр Семенов (Тян-Шанский). Залесский никогда не упоминал о том, почему решил обратиться именно туда. Вероятно, он столкнулся с деятельностью ЯЕИО в 1920‑х, в период расцвета российского (или советского) краеведения802. Однако к началу 1930‑х подобные общества, пользовавшиеся до этого определенной автономией, начинают подвергаться систематической советизации и репрессиям803. Спустя несколько месяцев после обращения Залесского ЯЕИО и вовсе будет упразднено804.

Биография Залесского выглядит как многословное описание жизненного пути, написанное для потенциального работодателя. Более того, Залесский подталкивал читателя к мысли, что наиболее подходящей для автора была бы именно интеллектуальная деятельность в рамках советского краеведения. Максим Иванович доказывал, что ему не чужд физический труд, он имел опыт ремонта домов и плетения лаптей, корзин и саквояжей805. Однако тяжелая болезнь сердца заставила его оставить эту работу и заняться интеллектуальной деятельностью806. Особо подчеркнуто, что он сделал это, в сущности, поневоле. Далее он подробно и со ссылками на прочитанную литературу описал, как начал изучать историю странников и систематизировать их архивные документы807.

Текст автобиографии Залесского полон разочарования в современном ему странничестве. Так, например, он сетует, что почувствовал, как «краска с идеалов странства постепенно сползала»808. В тексте, превращающемся ближе к концу текста в декларацию взглядов, он также говорит о необходимости «отбросить все надмирное, как иллюзию»809 и о желании «участвовать в историческом развитии и культурном подъеме народных масс»810. Очень кстати Залесский сообщал, что имеет некоторый опыт «деятельного участия в культурном строительстве» своей общины811. Заканчивая автобиографию, Максим Иванович пишет о том, что «слишком долго возился в закрытом сосуде, изолированном от общества и его заданий», и надеется «найти [в сотрудниках ЯЕИО. – И. К.] себе сочувствие и внимание», обещая «загладить все подобное» «настойчиво-упорной работой на таком фронте строительства социализма, на что окажусь более способным»812.

Залесский очень конкретно сообщает, зачем он пишет свои сочинения по истории странников и приносит их в советскую институцию:

Мы813 старались вывести на среду [в смысле на свет, то есть сделать явным. – И. К.] основные взгляды странников и тем в дальнейшем избавить от колебаний и недоразумений тех товарищей, которым в своей практической работе по борьбе с контр-революцией приходится соприкасаться с вожаками и заправилами общины, при дознаниях и судебных процессах давать о них соответствующие заключения, и вообще, хорошо ознакомясь с идеологией, легче будет уловить основную нить их понятий по разным вопросам социального и политического характера814.

Итак, Залесский хочет быть полезным для советской власти, как он ее понимает. Однако он колеблется между тем, какой из эманаций этой власти он может принести бо́льшую пользу – правоохранительной или культурной. Так, например, после пассажа о том, что его знания пригодятся «товарищам» при дознаниях и судебных процессах, он напоминает и о культурной ценности своих текстов и документов. Он пишет:

Мы склонны к мысли, что и для всей вообще истории русской культуры в нем [его работе по истории ярославских странников. – И. К.] можно подчеркнуть нечто характерное и пригодное для науки, для освещения исторического прогресса мысли в разных разветвлениях русского раскола…815

Конечно, Максим Иванович пришел не по адресу. ЯЕИО не было в полной мере советской институцией. То, что Залесский попытался перейти на легальное положение через взаимодействие с Обществом, показывает, что он не вполне ориентировался в том, как вообще организованы советские институции. Однако грамотный и образованный (как полемист и богослов) Максим Иванович, вероятно, надеялся, что найдет социальную нишу себе под стать и будет полезен советскому краеведению, обогатив его своими знаниями о странниках. Такой сотрудник мог пригодиться ЯЕИО в середине 1920‑х, но не на закате его существования. В поздних записях Залесский не упоминает, получил ли ответ из ЯЕИО (как не упоминает и сам факт того, что писал для Общества автобиографию).

Максим Иванович обратился в ЯЕИО в попытке вырваться из разлагающейся общины. В поздних записях он рисует картину запустения и упадка, царившего в среде християн странствующих к началу 1930‑х. Многие странники подверглись репрессивному давлению816, Залесский объяснял это тем, что они «имели веками сложившиеся традиционные взаимоотношения с богатым классом», поэтому были враждебны «новой обстановке»817. Однако, как считал Максим Иванович, вина за репрессии лежала в той же мере и на представителях местной советской власти. Он писал, что обе стороны потеряли доверие друг к другу в том числе и потому, что до власти дорвались «незрелые люди» и их неумелые действия привели к непониманию и конфликту со странниками818.

Для Залесского выбор был такой:

Или сдаться в своих выводах и перейти на новые, более рациональные формы бытия, или, упершись в прежнее, в отжившее, оказаться в шеренге контрреволюционеров819.

В его черновом блокноте появляется такая запись:

…заметно успешное вымирание, исчезновение и странников и последователей, и не по линии Христа и его учения о странстве, а как классово чуждой идеологии, засорившей свой основной принцип разными капиталистическими надстройками, подбавками и наклонностями, как проявляющей в лице вождей явно контрреволюционную деятельность820.

Нужно сказать несколько слов о языке, которым пользуется Залесский в автобиографиях и черновых записках. Этот наполненный советскими идеологическими штампами язык проявляется как в документах саморепрезентации (автобиографиях), которые писались в расчете на внешнего читателя, так и в его черновиках и дневниковых записях. Причем язык обеих автобиографий, и 1930-го, и 1950‑х годов, практически идентичен, что говорит об устойчивости и органичности этого языка для Залесского.

Впрочем, удивляться, что странник использует подобный язык, можно, только если считать, что Залесский действительно вел изолированный образ жизни подпольщика. Ни круг чтения, ни интересы, ни перемещения Максима Ивановича не отражают его изоляционизма. Даже принадлежа к менее склонному к внешней интеграции крылу странников, корнило-федоровцам, он так или иначе впитывал советские дискурсивные элементы и риторические клише 1920–1930‑х. То есть он занялся поиском социальной ниши, хотя и не вполне разбираясь в устройстве советских институций, но отдаленно представляя, что сотрудники этих институций хотели бы услышать от него.

К сожалению, Залесский опоздал с поиском своего места в стенах ЯЕИО. На этом этапе ему не удалось стать историком или краеведом. Однако советское пространство само нашло его и предложило ему подходящий род деятельности. В августе 1931 года в жизни истинно православного християнина странствующего грешного старца Максима Ивановича происходит поворотное событие – при перемещении без документов его арестовывают в деревне Малый Халуй (Северный край – Архангельская область). С арестом «открывается новая история моего странства»821, вспоминает в поздней автобиографии этот момент Залесский.