В 1911 году бывший крестьянин Федор Смирнов-Залесский-Залесских (он же странник Максим Иванович) начал свой побег. После крещения и последовавшего за ним выздоровления он был переведен для духовного обучения сначала в деревню Ефремовскую, затем в Заручевье и позже в деревню Раевскую (все – Вологодская губерния, будущая Архангельская область), пока наконец не оказался в Опаринской, в 15 километрах от места своего рождения762.
Обучение странника состояло из изучения полемических и богословских текстов. Как писал сам Залесский, «происходила закалка молодого организма через книги и молитвы»763. Под влиянием обучения в голове молодого странника все глубже обосновывалась идея «странства ради Бога, идея не иметь ни дома, ни села, ни семейства»764. Трудно сказать, тяготился ли он такой резкой сменой образа жизни. Описывая это время, Залесский рассказывает о встрече с никонианским каргопольским епископом Варнавой (Накропиным; 1862–1924). Во время очередного своего перемещения Максим Иванович и еще один странник встретились на дороге с кортежем епископа, который перекрестил путников. В ответ, если верить Залесскому, странники ехидно ответили никонианскому священнику: «В крестах ваших не нуждаемся, к черту их»765. Этот эпизод призван показать читателю автобиографии, что в короткое время разрыв с предыдущей жизнью у выпускника церковно-приходской школы, чуть не ставшего студентом никонианского духовного училища, стал радикальным.
Максим Иванович начал свой побег в напряженное для странников время. События раскола 1911–1913 годов были в самом разгаре. Духовные наставники Залесского однозначно тяготели к корнило-федоровцам и яростно обличали Рябинина. Неудивительно, что молодой странник оказался втянут в конфликт именно со стороны оппонентов идей централизации иерархии, торговой деятельности и плавного самооткрытия странников. В 1913 году подпись 20-летнего Залесского появляется под обвинениями Рябинина со стороны корнило-федоровцев на страницах «Деяний» Вичугского собора. В комментарии к своей подписи Залесский пишет:
По указанию божественного писания признаю виновным Александра Васильева, и [он. – И. К.] подлежит наказанию в соответствии со священным правилом. Грешный Максим Иванов766.
Как в поздней автобиографии он опишет суть конфликта корнило-федоровцев и мельников, Даниловская школа Рябинина свернула с пути предков и попыталась создать «нечто вроде иерархии», где Рябинин был бы старейшим767.
В 1914 году Максим Иванович был определен в общину странников близ станции Середа768 (Костромская, позже Иваново-Вознесенская губерния) на обучение к помощнику старшего Ярославского предела (от корнило-федоровцев) Иосифу Анфиногеновичу (Важнову)769. Насыщенная событиями общественная жизнь второй половины 1910‑х годов мало заботила Залесского – он «почти незаметно пропустил время своего призыва, прошедшего в первый год Империалистической бойни»770. Революционные события 1917 года и вовсе не упомянуты ни в одной из его автобиографий.
Что волновало Максима Ивановича по-настоящему, так это обучение богословию, которым руководил его наставник Важнов. Залесский уделяет особое внимание тому, что учитель, «любитель науки» и «страстный поклонник» истории, старался привить воспитанникам не только богословские знания, поощрял чтение светской художественной и научной литературы771. Иосиф Анфиногенович собрал внушительную библиотеку, в которой были представлены и произведения русских классиков от Грибоедова до Лескова, и труды как светских (Карамзина, Соловьева и многих других), так и синодальных историков, в частности митрополита Платона (Левшина)772. Кроме того, Залесский упоминает прочитанные им тогда же «Азбуку коммунизма» Николая Бухарина и «Программу VIII съезда ВКП(б)»773.
Максим Иванович делает особенный акцент на истории своего обучения. Учителя в описании Залесского кажутся глубоко травмированными произошедшим расколом и посягательством Рябинина на автономность страннических общин. Для Залесского под влиянием наставников странническая соборность, нарушенная в результате событий 1910–1913 годов, и идеи, почерпнутые в ходе обучения, которые он называет «демократическими», оказываются неразделимы. Он пишет об этом прямо, называя своего учителя Важнова «горячим поклонником демократии-соборности»774.
Тут стоит отметить, что даже у представителей корнило-федоровцев, условно изоляционистского крыла странников, процесс обучения новичков не ограничивался только изучением собственных богословских трудов. Странники и здесь оказываются открыты внешнему знанию. Залесский пишет, что ездил вместе с наставником к букинистам в Ярославль и Нижний Новгород, чтобы приобрести редкие книги для библиотеки странников775. Вероятно, в процессе чтения русской светской литературы XIX века и советских историко-политических работ Залесский так или иначе сопоставлял «демократические идеи» из книг и события вокруг раскола странников. Разумеется, терминология, которой он оперирует в автобиографиях 1930‑х и 1950‑х годов, часто заимствована из советского идеологического лексикона разных периодов. Однако кажется, что именно это светское чтение становится для Залесского источником языка описания и объяснения событий, произошедших в 1911–1913 годах. И этот смешанный идеологически-богословский язык будет служить для него способом разговора с миром до конца жизни.
Слом социальной структуры странников и прекращение зависимости от внешних дотаций, произведенные Рябининым в период его возвышения, до 1917 года едва ли серьезно сказывались на финансовом благополучии корнило-федоровцев. Они по-прежнему жили на пожертвования Понизовкиных. Однако после Октября ситуация очевидным образом меняется. Надеяться на внешнее финансирование со стороны купцов уже не приходилось. Но все же, оставшись без купеческого финансирования, продолжая существовать в метафорическом подполье, корнило-федоровцы не предпринимали консолидированных попыток соприкосновения с советской властью. Более того, в протоколах их собора, состоявшегося в 1921 году в Вичугской стране, они обвиняли единоверцев в том, что «некоторые, совершенно забыв страх божий и время последнего всемирнаго антихриста, дерзнули брать себе продовольственные хлебные карточки»776.
Однако отказ части корнило-федоровцев от продовольственных карточек не говорит о том, что они выбрали для себя последовательно изоляционистскую стратегию и по-настоящему ушли в подполье. Залесский красочно описывает, как после революции знакомые ему странники развили целые рыночные сети, доставляя фабричные товары из Иваново-Вознесенска и Кинешмы в отдаленные деревни, на Север и за Волгу, обменивая эту продукцию на еду у местного населения. Залесский пишет об этом так:
Борьба за хлеб, дружная и занимательная, прошла у странников успешно. Они, говоря в общем, не испытывали такой голодовки и болезней, которые поражали мирское население777.
Иными словами, в условиях продовольственного кризиса странники занимались тем, чем всегда, – продолжали пользоваться возможностями серой легальной зоны, внутри которой существовали на протяжении почти всей своей истории.
В 1917 году Залесский вернулся в Каргопольский уезд778. Здесь он несколько лет жил то у одного хозяина, то у другого779. С некоторыми из благодетелей, как писал Залесский в автобиографии 1930 года, у него происходили конфликты во взглядах на советскую власть, которой Максим Иванович симпатизировал780. Последнее кажется попыткой понравиться читателю его автобиографии 1930 года (о том, кто был ее читателем, – ниже). Записные книжки Залесского, датированные этим периодом, иногда демонстрируют идеологическую турбулентность, но последовательной симпатии к советской власти в них не прослеживается. Напротив, в дневнике за 1922–1923 годы Максим Иванович огорчается, что некий «близкий сродник партиец» (возможно, его брат Степан) не хочет больше знаться с бывшими единоверцами, и сетует, «насколько политический фанатизм может сузить взгляды образованного и мирного по виду человека»781.
В другом месте он пишет:
…сегодня получил книгу «Справочник крестьян» и почти весь прочитал. Некоторые данные очень полезны. Но вместе с тем приходится отметить тот очевидный факт, а именно говорить нам лично о правах граждан в безбожном организме – это содействовать насаждению того, что нашей совестью недопустимо. Менее будет греха без прав потерять все нежели с правами… насаждать безбожие отнятие прав допущено не без промысла божия. Этим яснее и отчетливее отделяются члены небесного града от земнаго782.
И тем не менее в дневнике, который ведется по летоисчислению от Сотворения мира и полон религиозных размышлений, уже возникают зачатки сложного мировоззрения, которое позже приведет к поискам и обретению особенной социальной ниши в советском пространстве 1930‑х. 29 сентября Залесский пишет:
Если бы человечество занялось синтезом науки и религии, то все противоречия науки и религии были бы разрешены разумом, которым движется наука, и сердце (религия) имеют происхождение от Бога783.
Рассказывая о своей богословской полемике с единоверцем, привыкшим толковать Писание буквально, Залесский выражается предельно жестко:
Теперь время не откровения, а исследования, критики, переоценки добытых ценностей, борьба за новый быт и следовательно откровение, хотя и на время, но потеряло кредит, нужно говорить от науки, отстаивать права точной науки, от материализма, а этот жалкий старик со своим писанием прется в такое место, где от его текстов происходит вред784.
Залесский не был единственным из корнило-федоровцев, кто уже в первой половине 1920‑х задумывался о богоугодности Октябрьской революции и последовавших за ней трансформаций. Одним из таких мыслителей был странник Николай Пятаков (однофамилец или родственник бывшего старейшего преимущего Корнилия Пятакова) из села Кувакино (Северный край – Архангельская область). В начале 1920‑х годов Пятаков проповедовал учение, в котором падение романовского государства интерпретировалось как падение царства антихриста. Залесский цитирует его толкование «45-ти дней»785. Отсчет времени от падения антихриста до неизбежного пришествия и воцарения Спасителя, согласно Пятакову, начался
с поражения самодержавия и совместно с ним поражения прав господствующей церкви, после изъятия капиталов от купцов и капиталистов и полной и окончательной ликвидации всего буржуазно-капиталистического сословия786.
Впрочем, нужно сказать, что эта терминология и риторика скорее принадлежат самому Залесскому образца 1930‑х годов. Поэтому можно предположить, что пророчество Пятакова было по меньшей мере стилистически обработано, а скорее всего и идеологически переосмыслено Максимом Ивановичем787.
Корнило-федоровцы действительно могли иметь полярные взгляды на советскую власть – от крайней неприязни (как в случае с анафемой на тех, кто принимает продовольственные карточки) до проповеди богоугодности революции. Тем не менее, в отличие от мельников, в массе они не покидали своего метафорического подполья, что после прекращения купеческого финансирования могло приводить и к достаточно бедственному положению. Кроме «дружной борьбы за хлеб» Залесский вспоминал, как в 1923–1925 годах каргопольские странники вынуждены были добывать пропитание, собирая остатки неубранного урожая с крестьянских полей. Кроме того, даже в относительно безопасные 1920‑е над бездокументными странниками довлела опасность ареста788. Залесский пишет, что опасался перемещаться на большие расстояния. Однажды ему пришлось скрываться от милиционера, которому он показался подозрительным789. И все же трудно назвать этот образ жизни подпольным. Когда Залесский обнаружил у себя проблемы со здоровьем, он с легкостью отправился в Иваново к врачу-еврею по фамилии Цалкин, который и обнаружил у странника порок сердца790.
По крайней мере до 1926 года не прекращалась многолетняя полемика с мельниками, призванная преодолеть раскол 1911–1913 годов, а на деле еще сильнее его углублявшая. Переписка и локальные дебаты относительно роковых для странников вопросов централизации, экономической деятельности и ставропигии продолжались до самого собора 1926 года791. Раскол по-прежнему требовал мобилизации интеллектуальных ресурсов обеих сторон. Кажется, что грамотность и широкий кругозор Залесского сделали его важной интеллектуальной фигурой для корнило-федоровцев, которые, в отличие от мельников с их богословской школой в Данилове, не занимались систематической подготовкой полемистов, полагаясь скорее на индивидуальное обучение молодых единоверцев.
Ко второй половине 1920‑х грешный старец Максим Иванов (как он сам подписывался в 31 год792) стал историком и летописцем странничества, протоколирующим важнейшие события, свидетелем которых он был, и работающим над биографиями страннических наставников прошлого и настоящего. Кроме того, ему удалось сделать серьезную духовную карьеру – в 1926‑м он уже исполнял обязанности старшего Каргопольского предела793, то есть имел сан, эквивалентный епископальному. Проявил себя Залесский и как богослов-полемист на соборе 1926 года. В поздней автобиографии он с гордостью писал, что успешно провел доверенную ему важную часть полемики794.
Однако, несмотря на продвижение в духовной карьере, сам Залесский не был удовлетворен своим положением. Для него становится очевидным, что раскол не может быть преодолен посредством полемики и дебатов. Он отмечает, что проповедники мельников кажутся образованнее и красноречивее, чем его единомышленники795. Кроме того, не выдержав внутреннего неустройства Церкви, многие странники оставляли религиозную жизнь796. В то же время до Залесского доходят слухи, что его оппоненты, даниловские мельники выселены советской властью из обжитого пристанища. Таким образом, кажется, Залесский и советские власти оказываются на одной стороне в борьбе против капиталистов и автократов – мельников. Именно в таких условиях Максим Иванович решает найти для себя некую новую социальную нишу, на этот раз вне сообщества странников.
В конце января 1931 года на пороге Ярославского естественно-исторического общества появился подстриженный под горшок человек со светлыми усами и клочковатой бородой797. Он принес разлинованную тетрадь, в которой содержались выведенные аккуратным почерком сочинения автора на тему истории странников и других старообрядческих сообществ798. Визитер уже был знаком сотрудникам Общества – за два года до этого он передавал в ЯЕИО свои биографические очерки о страннических наставниках Северного края799. Однако на этот раз среди рукописей, принесенных посетителем, значился двадцатистраничный текст, озаглавленный «Автобиография Смирнов-Залесск. М. И.».