Советский проект антирелигиозной модерности никогда не был единообразным и вплоть до институционализации советского научного атеизма в конце 1950‑х годов даже не был четко сформулирован727. Но если считать, что он был лишь радикальной версией модерного секуляризма и поэтому заключался в вытеснении религиозных проявлений из публичного пространства и установлении четких границ между светским-публичным и частным-религиозным728, то кажется, что странники как нельзя лучше отвечали его условиям. Сама социальная структура общины предполагала четкое разделение на мирских благотворителей и мироотреченцев, которые занимались духовной деятельностью формально вне поля зрения внешних наблюдателей. Однако, похоже, урбанизация и репрессии 1930‑х годов окончательно вывели и эту и без того хрупкую систему из равновесия.
В ходе судебного процесса над странниками из Перми в 1939–1940 годах в руки следователей попал длинный перечень адресов и фамилий благодетелей со всей страны, у которых странники могли получить кров и убежище во время своих перемещений. Как указывал на допросе главный обвиняемый – старший пермского предела и один из учеников Рябинина Тиуртий Георгиевич (Назаренков), урбанизация и подпольность 1930‑х сильно повлияли на странников. Их убежища, бывшие раньше «в лесах», теперь переместились в городские квартиры729. Список 123 благодетелей, изъятый у Назаренкова, это подтверждает. Широкая география сети убежищ от Ленинграда до Абакана (Хакасская автономная область) была почти полностью урбанизирована. Крупными центрами странников стали Казань, Сарапул (Удмуртская автономная область), Пермь и Вятка/Киров, сельская местность вокруг которых была очагами распространения странников и раньше.
В 1930‑х годах благодетели переместились в города, двигаясь в общем потоке крестьян, переезжавших в ближайшие промышленные центры730. Оставшиеся преимущественно в сельской местности крещеные странники, как следует из показаний Назаренкова в ходе следствия, в какой-то степени оказались предоставлены сами себе. Чтобы прокормиться, они собирали в лесах грибы и ягоды на продажу, нанимались в няньки, занимались рукоделием731. По-видимому, эти процессы увеличивали дистанцию между мироотреченцами и благодетелями и способствовали разрушению сетей их взаимодействия.
Кроме того, многие благодетели просто состарились и умерли естественной смертью, а их дети, выросшие в советской среде, уже не считали риск сокрытия странников оправданным. В 1930‑х годах меняется характер социальных отношений в деревне. В ней царит дух подозрительности. В отличие от родителей относительно молодому человеку могло быть не столь очевидно, что он должен приютить странного бородатого мужчину или женщину-путницу без документов, появившихся на пороге его дома ночью только потому, что его адрес когда-то был указан в списке конспиративных квартир. И хотя, безусловно, находились те, кто все еще был готов пойти на такой риск, подобное действие предполагало совершенно новые меры и характер секретности, даже по сравнению с 1920‑ми годами.
Характерен пример семьи Балдиных, благодетелей в нескольких поколениях из села Ченцово (Ярославская область). В 1916 году Яков Балдин арестовывался за содержание незарегистрированной молельни для странников. Из показаний участников суда над ним стало известно, что в доме Якова несколько лет проходили собрания странников в количестве до ста человек. Кроме того, местный священник жаловался полиции, что Балдин отказывался пускать его внутрь этой молельни для осмотра. Суд присяжных признал Балдина виновным и приговорил к выплате 40 рублей в пользу казны, от которой он был освобожден на основании Указа Временного правительства «Об амнистии» от 6 марта 1917 года732.
Если Якову Балдину в условиях довольно умеренной репрессивной политики старого режима удавалось сохранять некую секретность и автономность от внешнего мира, то для его сына Балдина-младшего, выросшего в новых советских условиях, это было уже невозможно. Залесский приводил следующую историю. Балдин-младший был призван в Красную армию в 1920‑х годах и за время службы сблизился с несколькими однополчанами. После демобилизации Балдин устроился работать сапожником, но, как и отец, поддерживал тесную связь со странниками. В его доме нашел убежище парализованный странник Александр Петрович, один из лидеров корнило-федоровцев. В то же время армейские друзья Балдина поступили на работу в ОГПУ и через некоторое время заняли высокие посты. Они также не теряли связи с армейским товарищем. Вероятно, Балдину-младшему было нелегко одновременно находиться в контакте и со странниками, и с сотрудниками ОГПУ. В конце 1930‑х годов он рассказал товарищам, что укрывает у себя дома странника. Парализованный Александр Петрович был арестован. Впоследствии, если верить Залесскому, Балдин жалел о содеянном и винил себя в предательстве единоверца733.
С конца XVIII века странники более или менее успешно научились оставаться невидимыми для центральной власти, а местные государственные институты скорее равнодушно закрывали глаза на их существование, чем активно их преследовали. Сталинский режим предлагал иной тип распределения власти и вовлечения обывателей в отношения с властью. Яков Балдин мог устраивать в своем доме собрания на сто человек (понятно, что они никак не могли остаться тайной для соседей) и не пускать на порог местного священника. В 1930‑х годах сын Якова не смог обеспечить в своем доме приют даже одному парализованному страннику.
Особенность репрессий 1930‑х в том, что впервые с короткого периода гонений в начале 1850‑х их целью стали не только крещеные странники, но и сеть их мирских единоверцев734. Благодетели оказывались на скамье подсудимых в делах против Зырянова в 1929735, 1933736, 1936 годах737, в деле против пермских738 и чебоксарских739 странников. Причем, как правило, приговоры благодетелей не отличались по строгости от приговоров в отношении мироотреченцев. В Чебоксарах и крещеные, и некрещеные странники были приговорены к расстрелу.
Я не ставлю здесь целью сравнить жестокость имперских преследований со сталинскими репрессиями. Очевидно, что штраф в 40 рублей, наложенный на Якова Балдина в 1916 году, не сравнится по суровости с расстрелом странников в 1941‑м. Цель сказанного выше – показать, насколько за 20 лет изменился характер страннического подполья. На данном этапе может возникнуть впечатление, что сталинский режим был крайне продуктивным в смысле сознательного или невольного производства невыносимых условий для существования в катакомбах. Причем режим этот стал таковым за очень короткий срок, поскольку в 1926 году еще возможно было провести масштабный собор в Савинской. Речь идет не только о репрессиях и необходимости скрываться и от центральных властей, и от местных правоохранительных органов, и даже от друзей, как в случае с Балдиным-младшим. Процессы урбанизации, похоже, тоже серьезно повлияли на сети «странников». Однако, если отбросить трагический и экстраординарный путь последователей Зырянова, у каждого странника в таких условиях было как минимум два выхода. Оставаться в подполье, постоянно опасаясь ареста, или попытаться найти для себя место в модернизирующемся сталинском пространстве. В следующей главе речь пойдет именно о тех странниках, которые выбрали второе.