Зырянов и его последователи прошли путь от кабинета замнаркома Красикова до проповеди самоубийства. На этом пути, полном оптимистичных экономических и прозелитических проектов, вятские странники должны были пережить нечто такое, что радикально изменило их мировоззрение и подвело к мысли о невозможности дальнейшего существования в условиях преследований. Попытаемся ответить на вопрос: почему вообще стало возможным коллективное самоубийство шестидесяти последовательниц Зырянова679, учитывая, что ни Зырянов, ни другие мельники не отличались каким-либо особым стремлением к эскапизму, которое могло бы подтолкнуть к столь радикальным действиям?
Можно последовать, пожалуй, самой незамысловатой трактовке и объявить Христофора Ивановича безумным фанатиком, сбившим вятских странников с пути. Однако это значило бы отрицать авторство около шестидесяти его сподвижников, решившихся на «подвиги». Даже учитывая власть, которую имел проповедник над своими последователями, особенно молодыми женщинами и детьми, следует помнить, что введение радикальной и беспрецедентной практики самоумерщвления не могло быть единоличным решением. Оно требовало бы определенного единодушия среди членов общины.
Интерпретация вятских событий как реакции на религиозные преследования 1930‑х годов также не кажется вполне продуктивной. К моменту начала практики самоубийств странники уже 15 лет существовали в условиях атеистического режима, часто сталкиваясь с враждебностью властей. Однако до проповеди Зырянова они и не помышляли не только о самоумерщвлении, но и о каком-либо открытом сопротивлении советскому режиму.
Кроме того, такой подход (самоубийство как ответ на вторжение извне) стал бы поводом утверждать, что вятские смерти – это язык безгласных и отчаявшихся людей, для которых нет иного способа высказаться в условиях пребывания в гегемонном советском пространстве. В этом смысле вятские странники напоминали бы героиню классической работы Гаятри Чакраворти Спивак, индийскую женщину, чье самоубийство (сати) во время менструации оказалось единственным доступным высказыванием для индивида, попавшего в ловушку чуждого ему гегемонного дискурса, – выражением на языке тела680. Однако в случае с описанными самоумерщвлениями ни о какой диалогичности говорить не приходится, поскольку у странников-самоубийц не было внешнего собеседника за исключением, разумеется, Бога. «Подвиги» совершались публично (внутри общины), но втайне от посторонних, мучеников хоронили в обстановке секретности, и, если бы об этих событиях не узнали правоохранительные органы, эта история так и осталась бы внутристранническим достоянием. Иными словами, мне не хочется видеть в вятских странниках угрюмых изоляционистов, способных говорить с внешним миром лишь языком гарей.
Во-первых, потому, что странники, в том числе герои этой главы, не были никакими изоляционистами. Они успешно отвечали на вызовы времени на протяжении всего периода до начала 1930‑х годов и энергично занимали социальные ниши, которые открывались для них по мере того, как менялся окружающий мир. Кроме того, за годы существования Советского государства выросло новое поколение верующих (Пестрикова, Крюкова, Новгородцев).
Во-вторых, странники прекрасно ориентировались в морфологии современного им советского дискурса и умели манипулировать его элементами. В конце концов, на скамье подсудимых во время процесса оказались в основном советские крестьяне и рабочие, прожившие в социалистическом государстве почти 20 лет. Чазова, ставшая жертвой домогательств Зырянова, в апелляционной жалобе в суд просила исправить в анкете ее социальное происхождение с «дочери мельника» на «дочь крестьянина-середняка»681. Сам Христофор Иванович сравнивал своих последователей с советскими героями, писал апелляции, используя возможности юридической бюрократии, и призывал доказать отсутствие гонений на религию (то есть соблюдать советское законодательство). Словом, трудно сказать, что герои этой главы не были способны к взаимно понятному диалогу с советским пространством 1930‑х годов. Напротив, правила этого диалога были им хорошо известны.
Если прекратить этот апофатический перечень того, чем вятские самоубийства не являлись, наступает момент, когда все же нужно ответить на вопрос: что произошло в Вятке? Этот вопрос кажется мне одним из центральных в нашей книге. Причем причина его важности кроется именно в исключительности этих событий – почему и почему только в Вятке? Моя гипотеза состоит в том, что здесь замешаны сразу несколько факторов.
Безусловно, личная харизма Зырянова и его талант убеждения влияли на трагический выбор вятских странников. С тех пор как Макс Вебер в 1922 году сформулировал понятие харизматической власти682, труды о религиозной и политической харизме (и их переплетениях) составили бы целую библиотеку. Классическая формула, выведенная немецким социологом, гласит, что харизма – это
определенное качество личности человека, позволяющее считать его экстраординарным и относиться к нему как к наделенному сверхъестественными, сверхчеловеческими или, по крайней мере, особо выдающимися способностями или качествами683.
Конечно, трудно найти религиозное сообщество, которое не было бы в той или иной степени объединено влиянием харизмы лидера, институтов или корпуса почитаемых текстов. Хотя подавляющее большинство исследований харизматических религиозных сообществ в той или иной степени связано с прошлым или настоящим протестантов-евангеликов и новых религиозных движений684, феномен харизматических власти, лидерства или объединяющих практик не чужд и православному христианству685. Хотя мы, скорее всего, никогда не узнаем, как в общине Зырянова работали повседневные технологии власти, можно сказать, что харизматической силой он действительно обладал. По крайней мере, его харизмы хватало для того, чтобы убедить последователей покончить жизнь самоубийством или чтобы подбить колхозников привести на заклание в общину своих детей.
Однако Зырянов явно был не самым харизматичным лидером в долгой истории религиозного движения, а его община – явно не самой изолированной, чтобы самочинно ввести невиданную доселе практику самоумерщвления. Но здесь важно обратить внимание на систему властных отношений, в рамках которой существовала его община. Это авторитарная система власти, архитектура которой была заложена Рябининым в начале 1910‑х годов. Одной из многочисленных реформ Александра Васильевича было не что иное, как превращение полуавтономных общин странников в централизованную автократическую систему, где власть лидера или местных лидеров была бы практически неограниченной.
Этот фактор помогает ответить на вопрос, почему не только самоубийства, но и изнасилования происходили именно среди мельников, стоявших на условно прогрессивных позициях в женском вопросе. Женская эмансипация мельников была предоставлена женщинам сообщества в той же авторитарной манере. Те немногие возможности, которыми пользовались женщины в общине мельников, были властно «дарованы» им мужчинами и по инициативе мужчин.
В этом еще одно отличие мельников от корнило-федоровцев, чьи расплывчатые предрассудки о роли женщины в сообществе так и не превратились в стройную авторитарную систему, как у Рябинина. Зырянов существовал в рамках жесткой, иерархизированной системы властных отношений (в том числе гендерных), неизвестной странникам до 1910‑х годов. Более того, на момент раскола он был одним из важных апологетов процесса централизации. Эта система просуществовала без серьезных сбоев до конца 1920‑х годов, когда наступил кризис, который, в свою очередь, был вызван еще одним важным катализатором событий в Вятке.
Основная часть моей гипотезы заключается в том, что именно эта вовлеченность в модернизационные процессы стала роковой для вятских странников. На протяжении более чем двух десятилетий они неуклонно расширяли пространство своего взаимодействия с окружающим миром, занимались экономической кооперацией, стремились к централизации своей иерархии, писали книги для широкого круга читателей, встречались и общались с советскими чиновниками. Этот путь был для них тернистым и труднопроходимым, учитывая постоянное давление со стороны дореволюционных и послереволюционных властей и постоянную необходимость переосмысливать собственную изоляционистскую доктрину. Тем не менее трудности не останавливали странников на протяжении почти 30 лет, пока в конце 1920‑х годов этот процесс внешней интеграции не был трагически оборван коллективизацией, урбанизацией686 и гомогенизацией советских социальных пространств, с которыми они интегрировались.
После долгих лет существования в полулегальном, а затем и в легальном пространстве они оказались в буквальном смысле в подполье, вне закона. Не каждый странник мог существовать в таком режиме: в этот период многие християне порвали со странничеством (см. главу 4). Некоторые верующие смогли приспособиться к новым условиям, несмотря на постоянный страх оказаться на скамье подсудимых на очередном процессе против странников, которых было немало в 1930–1940‑х годах687.
Еще не старый (в отличие от 80-летнего Рябинина) и амбициозный Христофор Иванович, вероятно, особенно болезненно воспринимал тяжесть новых обстоятельств. Если верить пересказу его речей из следственного дела, подпольная повседневность была весьма тягостна для проповедника:
В скрытном положении даже в лесах стало жить трудно. Жилья нет. Нет продуктов, и чтобы не попасть в руки антихриста – советской власти, нужно совершить подвиг самоумерщвлений688.
Странники, конечно, не были единственными верующими, кто обнаружил себя в подполье по мере ужесточения сталинского режима. Этот путь, например, прошли многие никонианские священники, монахи и миряне689. Как и странники, никониане не обязательно разрывали все связи с советским обществом, уходя в подполье, нередко они продолжали работать на вполне светских должностях в советских учреждениях и на предприятиях690. Однако постепенное усиление давления на никонианские церковные институты, начавшееся после Октябрьской революции, похоже уже в начале 1920‑х годов подготовило почву для формирования подпольной никонианской инфраструктуры691. Парадоксально, но странники, несмотря на то что, согласно их собственным мировоззренческим декларациям, подполье было их привычным способом существования, на практике оказались не подготовленными к жизни в катакомбах в буквальном смысле слова. Более того, 1920‑е годы стали для них временем небывалой открытости. Даже несмотря на трудности жизни в атеистическом государстве, они столкнулись с прямыми атаками только в самом конце 1920‑х годов, через 10 лет после никониан. Поэтому внезапный уход в подполье в начале 1930‑х годов стал для них даже более шокирующим и травматичным.
Для тех, чья активная деятельность пришлась на первую треть XX века – период нового открытия странниками самих себя, поисков и обретения своего места во враждебном мире, возвращение к евфимиевским практикам подпольного существования второй половины XVIII века было непростой задачей. Изгнанные из модернизирующегося мира (пусть и советского, безбожного), они не смогли примириться с невозможностью быть его частью. Для героев этой главы невыносимость подполья ощущалась особенно остро, что, вероятно, и привело к трагическим событиям в Вятке/Кирове.
То, что произошло в общине Зырянова, могло случиться только в условиях, когда община была в определенной степени оторвана от контактов с единоверцами. В конце концов, Зырянов не был в Савинской в 1926 году, и я допускаю, что в какой-то момент контакт с единомышленниками был потерян. Его община оказалась не изолированной от внешнего мира, но, очевидно, изолированной от других странников в переломный для всего религиозного движения момент. Вероятно, это, в том числе, заставило Зырянова и его ближайшее окружение импровизировать, а такие моменты стратегического кризиса – благодатная почва для активизации насильственных режимов692.
До некоторой степени маргинальный режим сексуализированного насилия, вероятно, также можно объяснить последствиями маргинализации сообщества и опасностью его распада. Странники рубежа 1920–1930‑х годов (в том числе и женщины, часто еще молодые) все же стояли перед выбором между мрачным и рискованным подпольем и легализацией в советском пространстве. Выбор в пользу последнего был сделан, например, Периновой. Таким образом, чтобы удержать общину от распада, лидеру и его единомышленникам могло потребоваться немало усилий. И если духовной власти Зырянова не хватало для сохранения единства вятских странников, в дело могла вступить власть физическая.