Вятские самоубийства, как говорилось выше, были экстраординарным явлением в страннической среде. Тем не менее они подсветили один важный и характерный аспект социальной организации странников, который в обычных условиях может пройти ниже исследовательского радара. Так, насколько следует из источников, «подвиги» совершали лишь женщины. Единственное известное исключение – смерть восьмилетнего Вани Новгородцева655.
Сообщество странников отличалось значительным гендерным дисбалансом. По свидетельствам самих християн странствующих, в 1929 году в ней насчитывалось 200 мужчин и 1800 женщин656. Несмотря на этот дисбаланс, история странников, по крайней мере до середины XX века657, – это история мужчин и их власти, как духовной, так и физической. В этой части истории мужская власть Зырянова воплотилась не только в пропаганде суицидальных идей среди подчиненных ему женщин, но и в буквальном сексуализированном насилии.
Сообщения о том, что проповедник склонял единоверок к сексуальным отношениям, появлялись еще в деле 1929 года658. Информация о таких эпизодах была известна странникам других пределов и упоминалась в постановлении собора об отлучении Зырянова659. Однако, судя по всему, в первой половине 1930‑х годов тяга проповедника к сексуальным связям стала неконтролируемой. На допросах и очных ставках жертвы Христофора Ивановича выдвигали против проповедника множество подобных обвинений. Особенно подробные сведения были получены от свидетельницы Чазовой, бывшей последовательницы Зырянова, которая поведала о том, как проповедник «использовал ее как женщину»660. Сообщалось также, что Христофор Иванович домогался Марии Пестриковой до того, как она отравилась, говоря девушке, что «нужно любить пастыря, тогда будешь любить и Бога»661. Свидетельница Новоселова рассказывала, как Зырянов пытался целовать ее в губы662.
Бывшая странница Перинова поделилась историей о том, как в детстве проповедник и его соратники избивали ее до «бессознательности» и как, повзрослев, она стала жертвой сексуальных домогательств со стороны Зырянова663. Христофор Иванович категорически отвергал эту часть обвинений и заявлял, что его оклеветали. В ответ на обвинения Периновой в попытке поцеловать ее наставник ответил, что у него «есть два целования, духовное и грешное. У нас было целование бесстрастное»664. Впрочем, нужно сказать, что и здесь действия Зырянова явно выходили за пределы страннической нормы.
При внешнем консерватизме разнообразных религиозных традиций, которые относят к Старой вере и подчеркнуто патриархальной организации сообществ, сложно сказать, что положение женщин в мире Старой веры предполагало отсутствие у них способности к действию, особенно если принять во внимание исторический контекст и положение женщин в соседних нестарообрядческих общинах. Со времен раскола середины XVII века первые старообрядческие мученицы Евдокия Урусова и Феодосия Морозова, уморенные голодом в Боровске в 1675 году, стали важными, почти житийными примерами христианской стойкости для старообрядцев независимо от их пола665. Принадлежность к старообрядчеству на разных исторических этапах также вносила вклад в расширение сексуальных и брачных возможностей женщин, учитывая, например, возможность не вступать в нежелательный брак по религиозным причинам, что было распространено в некоторых беспоповских общинах в начале XIX века и практически немыслимо в общинах никонианских666.
Что касается странников, то их история – это история мужчин, написанная мужчинами для мужчин, в которой женщинам отведена лишь второстепенная и, как правило, безгласная роль. О положении женщин-странниц можно узнать лишь из намеков и косвенных свидетельств, разбросанных в полемических рукописях. Так, известно, что до 1895 года женщины могли возглавлять общины, состоящие исключительно из женщин. Таким лидерам присваивался неофициальный титул «большухи»667. На соборе в селе Ченцово (Ярославская область) летом 1895 года старейший Роман Логинович выступил с резкой критикой женского правления668, и эта традиция была упразднена669. Тем не менее, как сообщал Залесский, Роман Логинович все же позволил одной из Понизовкиных, Дорсиде Никитичне, возглавить разнополую общину670. На первый взгляд, такое решение кажется непоследовательным. Однако, как мы увидим ниже, назначение Дорсиды было вполне логичным в той гендерной системе координат, в которой существовали странники.
Женский вопрос оказался одним из пунктов противоречий между мельниками и корнило-федоровцами во время раскола 1911–1913 годов. Одна из многочисленных «вин» Рябинина, по мнению его противников, заключалась в том, что он «единоличной своей властью, без совета церкви, в разных пределах поставил настоятельницами лиц женского пола»671. Такие решения, утверждали корнило-федоровцы, противоречат постановлениям Романа Логиновича и христианской церковной традиции. Мельники же в своем «Просветителе» в ходе полемики отвечали недвусмысленно: «Жены руководили и управляли женами и мужьями [и раньше. – И. К.]»672, подразумевая, что такие практики не противоречат церковной традиции. Более того, свой спорный (в глазах корнило-федоровцев) статус инока Рябинин получил от женщины, инокини Агнии673. Кроме того, в описываемый период была актуальна и женская тактика вступления в ряды странников как способ разорвать нежелательные брачные узы. В судебном деле 1929 года упоминается Анна Пестрикова, которую насильно выдали замуж, но она присоединилась к странникам (также партии мельников), предпочтя духовную жизнь нежеланному браку674.
Корнило-федоровцы по сравнению с мельниками, очевидно, выглядели гораздо консервативнее, когда речь шла о женской инклюзивности. Однако примечательно, что, как и во времена Романа Логиновича, исключения делались для женщин определенного материального положения. Достаточно вспомнить Агафью Понизовкину, финансовую опору сначала всех странников, а затем корнило-федоровцев. Ни пол, ни светский статус не помешали ей активно вмешиваться в финансовые и властные дела церкви во время конфликта вокруг мельницы.
Конечно, с точки зрения интерсекциональной теории, предполагающей одновременное существование множества систем различий и неравенства, которые усложняют бинарные гендерные классификации, между Понизовкиными и безымянными и безгласными странницами нет ничего общего675. Корнило-федоровцы четко понимали разницу между женщиной и состоятельной женщиной и, в отличие от более гибких мельников, следовали обычаям, заложенным Романом Логиновичем. В их представлении, сформировавшемся до раскола 1911–1913 годов, высокого положения могла достичь только женщина, спонсирующая общину. Для этого ей даже не обязательно было заниматься духовной деятельностью.
Дуглас Роджерс объясняет подобные дебаты среди поморцев Сепыча в 1860‑х годах патриархальным бунтом против растущего влияния женщин после 1861 года. Как отмечал Роджерс, те поморцы, которые занимали патриархальную позицию, находились дальше от центров концентрации общинного капитала, чем те, кто выступал за ограниченное включение676. В случае со странниками, похоже, имели место аналогичные процессы. Мельники, оперировавшие собственным капиталом, не возражали против женского лидерства в своих общинах, в то время как корнило-федоровцы считались с авторитетом только тех женщин, от которых они были финансово зависимы. Однако это совершенно не объясняет, почему режим сексуализированного насилия в среде странников под руководством Зырянова сложился именно в сообществе мельников. В конце концов, хотя эта часть странников со временем все больше и больше ориентировалась на женскую инклюзивность, положение женщин в сообществе Зырянова для многих из них было практически невыносимым из‑за сексуализированного давления лидера.
Разумеется, для остальных мельников ситуация в вятской общине стала предметом единодушного осуждения. В соборном решении об отлучении Зырянова особый акцент был сделан на том, что причиной разрыва канонических отношений с ним стала не только его проповедь самоумерщвления, но и его «беззаконные сближения с женским полом»677. Эти двойные обвинения, которые позже повторил и советский суд, позволяют предположить, что и сексуализированное насилие, и проповедь самоубийства имели одну и ту же подоплеку678. И то, что они произошли именно среди, казалось бы, более гибких в вопросах пола странников-мельников, – не случайность. Ниже я привожу аргументы в пользу того, что причинами и того и другого могли быть сам характер духовной и политической власти, некогда утвержденный Рябининым и другими мельниками, а также травматический опыт «падения» в подполье и угроза коллапса общины.