В конце ноября 1936 года в Кирове состоялась выездная сессия Верховного суда, на которой рассматривалось дело так называемой «контрреволюционной секты ИПХС»622. Суд установил, что деятельность «секты» была связана со множеством случаев религиозных самоубийств623. Точные детали того, как были обнаружены и арестованы участники секты, а также дата ареста Христофора Ивановича остаются неизвестными. Скорее всего, его задержали в конце февраля или начале марта 1936 года, поскольку в это время было арестовано большинство фигурантов дела624. Вместе с Зыряновым под суд попали его брат Горгоний Иванович и еще шестнадцать человек. Среди обвиняемых были Колпашчиков, колхозник и бывший член сельсовета; Кузьма Ситников, помощник машиниста; Иван Ситников, сапожник; Плехов, плотник и бывший председатель колхоза625. Дело Зырянова 1936 года содержало ужасающие подробности о действиях обвиняемого и других участников группы. На суде сам Зырянов не отрицал этих фактов, включая свое участие в убийствах, но утверждал, что «подвиги» (то есть самоубийства) его последователей были совершены добровольно626.
В показаниях на следствии и в дискуссиях с оппонентами627 Зырянов излагал учение, согласно которому добровольное самоумерщвление христиан в условиях гонений угодно Богу. Проповедник утверждал, что, изучая Библию и литературу о мучениках, он пришел к мысли, что «в течении 3 тыс. лет церковь занимается самоумерщвлением»628 и в эпоху репрессий такая практика может снова стать необходимой. Александр Мальцев, анализировавший рукописи противников Зырянова, приводит его слова:
Умирать разрешаю… в силу предосторожности, чтобы не быть отступниками. Если не исповедники и не подвижники, то все отступники. На этом пророческом основании разрешаю самоумерщвление629.
Христофор Иванович утверждал, что самоубийства начались в Вятском пределе без его непосредственного участия, пока он находился в тюрьме по делу 1929 года630. Одним из первых подробно описанных случаев стало самосожжение 25-летней странницы Олимпиады в 1932 году. Молодая женщина обратилась к Зырянову за благословением на «подвиг», но, получив его, начала сомневаться в своем решении. Проповедник «отозвал» благословение, но вскоре, как он утверждал, под давлением Олимпиады, которая снова передумала, он благословил ее вновь. Женщина взобралась на костер и подожгла себя631. В том же 1932 году около двадцати других женщин-странниц утопились. Некоторые из них жили с Христофором Ивановичем две-три недели, перед тем как совершить «подвиг», слушая его проповеди о спасительном характере добровольного ухода из земного мира632.
Способы самоубийств, которые выбирали странницы и странники, отличались изобретательностью, но всегда были связаны с невыносимыми страданиями «подвижников». Семнадцатилетней Таисии Крюковой удалось утопиться в ледяной реке лишь со второго раза. В первый раз, несмотря на попытки соратницы Зырянова Плеховой оттолкнуть девушку от края проруби, ей удалось в последний момент выбраться из воды. Зырянов велел ей отдохнуть, чтобы затем снова попытаться совершить «подвиг». На этот раз «успешный»633. Пятнадцатилетняя Мария Пестрикова постилась два дня и приняла яд, скончавшись после трех дней мучений634. Странницы Галина Киприановна и инокиня Серафима решили совершить «подвиг в угаре», сначала запершись в растопленной бане, а затем выпив несколько литров холодной воды. При этом Серафима выжила, позже оставила странствие и к 1936 году даже вышла замуж635.
Материалы любого следственного дела 1930‑х годов, особенно касающегося «контрреволюционных групп», безусловно, нуждаются в тщательном и критическом анализе. Вполне вероятно, что вятских странников могли заставить давать ложные показания и признаваться в том, чего они не совершали. Описание их подпольной жизни, включая детали, связанные со смертью, действительно производит тяжелое впечатление. Часть этих сведений могла быть сфабрикована следователем с богатым воображением. Однако правдоподобность событий в Вятке подкрепляется тем, что в процессе, помимо советского прокурора, заочно участвовал еще один обвинитель – инок Арсений (Рябинин). Эти события оказались шокирующими и неординарными не только для советских юристов, но и для самих странников-мельников, к которым ранее принадлежал Зырянов. Из всех обвинений, выдвинутых против него на суде, Зырянова особенно тревожило одно – решение о его отлучении, принятое собором странников других пределов под руководством Рябинина, которое оказалось в материалах дела почти случайно636.
Слухи о проповедях Зырянова не сразу, но все же достигли его единоверцев, проживавших на обширной территории от Каргополя до Сибири. Собор странников единогласно признал учение Христофора Ивановича «новым» и еретическим. В 1936 году Рябинин и его сторонники подготовили подробное постановление о лишении Зырянова руководства Вятским пределом и его отлучении637. Документ был передан в Вятский предел через странницу Федору638. И хотя Федора не поддерживала учение Зырянова, она также была арестована по этому делу, а решение собора оказалось у следствия и было оглашено в ходе судебного процесса639.
Документ об отлучении зачитывался Зырянову во время допросов. Естественно, в воображении Христофора Ивановича процесс против него подразумевал сразу две стороны обвинения: советский суд и суд бывших единоверцев, и проповедник не вполне разделял эти стороны между собой. На допросе он мог начать обвинять Рябинина и участников собора, заявляя в советском суде о незаконности рябининского «сонмища жидовского»640. Кроме того, Зырянов требовал в суде копию решения собора641, вероятно, чтобы подготовиться к некоей будущей полемике, и вообще был чрезвычайно многословен в обвинениях против бывших единоверцев.
В последнем слове Христофор Иванович восхвалял своих последователей, «которые погибли самоумерщвлением за идею бога, как советская власть восхваляет своих героев, погибших за идею коммунизма»642, и вновь порицал Рябинина, отлучившего его от церкви643. В заключение он заявил, что готов принять любое наказание, но «душой хочет быть на свободе», и призвал суд на деле (мягким приговором. – И. К.) доказать, что религия в Советском государстве не преследуется644.
Верховному суду потребовалось пять дней, чтобы 27 ноября 1936 года признать пятнадцать из восемнадцати подсудимых виновными в контрреволюционной деятельности. Зырянов был приговорен к смертной казни, остальные – к различным срокам – от трех до десяти лет645. Вопреки собственным убеждениям о богоугодности мученической смерти за веру, Христофор Иванович даже подал прошение о помиловании, но его просьба была отклонена646. 9 декабря Зырянов получил на подпись приказ о расстреле и оставил на листе бумаги свое последнее послание:
По справедливому летоисчислению 1945 год ноябрь 27647. Фамилию бывшую я не принимаю. Истинный православный християнин мироотреченец странствующий Христофор Иванов. Я не сектант и секты не имею648.
Это последнее замечание Зырянова кажется показательным. Зырянов был способен действовать прагматично и, очевидно, считал приемлемым взаимодействие с советской судебной властью, что видно по его умелым риторическим и бюрократическим попыткам оспорить приговор. Вместе с тем даже на пороге смерти он оставался неизменно верен учению, которому посвятил свою жизнь, и считал необходимым свидетельствовать об этой верности. Поэтому, опасаясь повредить своему благочестию, подписав приговор, содержащий отвергнутую им фамилию и наименование «секта», он написал универсальную формулу декларации своей веры, понятную странникам как XVIII, так и XX века.
Через три месяца оригинал дела Зырянова попал к заместителю председателя Верховного суда СССР Петру Красикову, и, пока часть дела не была передана в Государственный архив Российской Федерации, оно, вероятно, оставалось в архиве Верховного суда649. Трудно предположить, вспомнил ли бывший собеседник Зырянова Красиков о своем старом знакомом, когда в его руки попало следственное дело. Однако сам характер связанных с Красиковым эпизодов этой истории в 1923 и 1936 годах кажется символичным. Христофору Ивановичу понадобилось 13 лет, чтобы превратиться из одного из «деревенских малых» гостей в «советском доме» в казненного проповедника самоубийств.
В истории Зырянова есть еще одна особенность, о которой стоит упомянуть. В коллективных мартирологических и исторических трудах странников второй половины XX века нет ни одного упоминания о Христофоре Ивановиче. Максим Залесский, крупнейший летописец истории странников XX века и идейный противник мельников, вообще не упоминает о самоумерщвлениях. Но самое странное, что в советской атеистической литературе, современной описываемым событиям, нет ни одного упоминания о его зловещей деятельности. Для атеистического публициста вряд ли можно было найти более образцового антигероя, воплотившего в себе самые гротескные советские атеистические клише: бывший мелкий нэпман-артельщик, религиозный радикал, проповедник-изувер и, как будет видно ниже, насильник. Хотя атеистическая литература знала о Зырянове еще до вятских событий, советская общественность узнала о мрачной истории «вятского душегуба» лишь спустя много лет, в 1970–1980‑х годах650. Как показала Комелина, к тому времени сама история Зырянова уже стала частью местного фольклора, обогатившись специфическими советскими нарративными элементами651. Так, в местных преданиях одна из жертв Христофора, потомственная странница Мария Пестрикова652, превратилась в советскую пионерку, обманом вовлеченную в «секту»653.
Но почему же само имя Зырянова не стало синонимом «религиозного фанатика» в советской прессе? Единственное объяснение, видимо, заключается в том, что самоубийства на религиозной почве на двадцатом году существования Советского государства могли показаться кому-то из идеологических работников уродливым рудиментом, который необходимо скрывать654.