«Свобода, которую дала новая советская власть», воспетая однажды иноком Никитой, воодушевила не только даниловских странников, группировавшихся вокруг Рябинина. Христофор Иванович, к 1922 году уже старший Вятского предела594, уверенно шел в ногу с даниловскими единомышленниками.

Именно тогда произошло событие, экстраординарное даже по меркам странников, стремившихся расширить собственное влияние в мире. Если Потап Морозов, вероятно, дошел только до канцелярии М. И. Калинина, то Христофор Иванович в попытках наладить контакт с высшими советскими чиновниками пошел еще дальше. В 1923 году Зырянов встретился в Москве с заместителем народного комиссара юстиции Петром Красиковым, который возглавлял VIII (затем V)595 «церковный» отдел Наркомата и был одним из авторов декрета «Об отделении церкви от государства» 1918 года596. Информация об этой встрече сохранилась благодаря единственному источнику – письму странника Поликарпа Кустова, адресованному Красикову спустя два года. В кратком письме Кустов просил помочь освободить нескольких алтайских странников, арестованных за отсутствие документов, но основное внимание уделял напоминанию о встрече двухлетней давности, на которой он присутствовал вместе с «нашим пастырем Христофором Ивановичем»597. Кроме того, здесь же Кустов упомянул помощь, оказанную Красиковым странникам в деле законодательного освобождения от военной службы, о котором упоминалось в предыдущей главе.

Кустов обращается к Красикову, главному юристу, занимающемуся вопросами религии в молодом атеистическом государстве и разрабатывающему законодательную базу для скорейшего искоренения религиозных пережитков, с необычайной приветливостью:

Как родная мать о своих детях вы мне настойчиво говорили и предлагали лишь указать тропу для защиты нашего гонимого религиозного общества и вы сделаете все… Вы меня деревенского малого ввели в громадное хорошее здание. Это первый дом советский, где мы с Василием Андреевичем [Гидульяновым, чиновником НКЮ и также экспертом по делам церкви. – И. К.] пили чай, вели разговоры о боге с разными представителями598.

Красиков пошел навстречу Кустову. В своем письме в ГПУ он рекомендовал,

…чтобы при задержании за бесписьменность этих сектантов «бегунов» принималось во внимание удостоверение местных известных граждан, под поручительство которых они могли бы быть и освобождаемы из-под ареста599.

В дальнейшем Зырянов не упоминал об этой встрече с Красиковым. По крайней мере, это следует из доступных источников. Сама же встреча вполне могла быть следствием ареста Вятским ОГПУ, которому Христофор Иванович подвергся в 1923‑м, в год встречи с Красиковым600. Однако, кажется, в дальнейшем, при возбуждении трех уголовных дел против Зырянова разных лет, он уже не искал заступничества советского чиновника. Впрочем, Красиков еще появится в этой истории в гораздо менее привлекательной с точки зрения Зырянова роли.

Арест 1923 года не заставил Зырянова отказаться от пути внешней интеграции. В 1924 году при его активном участии в починке Грады Вятской губернии601 была создана странническая сельскохозяйственная артель под названием «Любители труда»602. Вероятно, эта артель организовывалась и функционировала по образцу уже существовавшей даниловской артели «Аксиома», которая объединяла в себе как экономические, так и богословско-образовательные функции. Известно, что члены вятской артели занялись кустарным производством кожевенных изделий и переплетным делом603. Накопив достаточные средства, они арендовали водяную мельницу в селе Даниловка Вятской губернии604. Так, по иронии, две страннические артели, существовавшие в 1920‑х годах, оказались схожи не только религиозными и экономическими практиками, но и топонимически: на разных этапах они строили свою деятельность вокруг двух «даниловских» мельниц, хотя и географически удаленных друг от друга.

И конечно, в конце 1920‑х артель «Любители труда» повторила судьбу «Аксиомы». Первый сигнал, возвещающий о грядущих испытаниях, прозвучал для Христофора Ивановича в 1927 году. Во время Всесоюзной переписи населения на железнодорожной станции Мураши (Вятская губерния) были обнаружены тайные кельи и молельни странников605. Эта информация попала в местную прессу. В газетных статьях подробно описывался быт обнаруженных «сектантов» и говорилось об их связи с артелью в Градах606. Несмотря на то что сам Зырянов на этот раз, скорее всего, не попал в поле зрения властей и журналистов, для вятских странников этот эпизод ознаменовал перелом в их образе жизни. В 1928 году, за год до закрытия «Аксиомы» в Данилове, «Любители труда» были ликвидированы в Градах607.

И все же ни ликвидация артели, ни постепенное вытеснение странников в подполье, похоже, не поколебали интеграционного оптимизма Христофора Ивановича. Он по-прежнему рассчитывал на расширение и упрочение страннического пространства. После роспуска артели «Грады» Христофор Иванович начал разрабатывать план организации нового трудового коллектива608. Кроме того, в 1929 году он появился в Верещагине бывшей Пермской губернии для проведения диспутов и миссионерской работы609. Впрочем, времена для проповеди уже были совсем неблагоприятными, не говоря уже о новых экономических экспериментах. В 1929 году Вятскому окружному отделу ОГПУ стало известно, что в пределах Халтуринского округа на границе с Коми автономной областью и Северо-Двинской губернией «развила свою деятельность секта „Истинно Странствующих Христиан“ (подпольников), отрицающая существование Соввласти, не признающая таковую и не выполняющая госналоги и повинности»610. Зырянов и шестнадцать его последователей были арестованы.

Обнаружение и арест странников вызвали всплеск интереса атеистической прессы к «сектантам-подпольникам», якобы ведущим контрреволюционную деятельность в глухом уголке Вятского края611. Однако, как ни старались журналисты связать Христофора Ивановича и его единоверцев с бывшими капиталистами, кулаками и недобитыми белогвардейцами, в 1929 году на скамье подсудимых оказались советские граждане, в большинстве случаев со вполне заурядными биографиями: извозчики, крестьяне, почтово-телеграфные служащие и смазчик железнодорожной станции Мураши612. Сам Зырянов, хотя и отказался подписывать следственные документы, в которых была указана его настоящая фамилия613, не был слишком уж радикален в показаниях органам следствия. Он признавал социалистическую революцию справедливой614 и настаивал на том, что странники «против науки и культуры не идут, но на первое место ставят Бога»615. Главным же фактором, отвращающим Зырянова от советской власти, по его словам, было ее безбожие и невежество в вопросах веры616. Однако такая стратегия не помогла проповеднику избежать наказания. Христофор Иванович (точнее, Емельян Зырянов) был осужден по статьям 58.10 и 58.11 и приговорен к трем годам заключения в Соловецком исправительном лагере617.

До этого приговора траектории Зырянова и Рябинина выглядят схожими. Оба начали свой побег в юности, оба в первой четверти XX века активно отстаивали идеи экономической активности и церковного единоначалия. После 1917 года и Зырянов, и Рябинин с энтузиазмом включились во взаимодействие с крепнущей советской властью. О схожести их траекторий красноречиво свидетельствуют и две артели, возникшие в первой половине 1920‑х годов на расстоянии 700 километров друг от друга. Вдобавок к началу 1930‑х годов Зырянов и Рябинин вместе с последователями оказались на грани или даже за гранью легальности.

Трудно точно определить, какие отношения связывали даниловских и вятских странников. Достоверные источники об этом отсутствуют. Известно, что Зырянов не участвовал в полемическом соборе в Савинской в 1926 году. По крайней мере, его подпись в стенограмме отсутствует. Тем не менее дальнейшие события показывают, что до середины 1930‑х годов община вятских странников и сам Зырянов находились в каноническом подчинении у Рябинина. Отсюда можно сделать вывод, что отношения между Вяткой и Даниловом не прекращались, а Рябинин и Зырянов, как и их единомышленники, вполне могли иметь общий не только духовный, но и хозяйственный опыт.

Однако после 1929 года пути вятских странников и их даниловских единомышленников стали расходиться. Оказавшись в подполье, Рябинин и Зырянов по-разному отреагировали на новую для себя реальность. Приговор 1929 года представляется поворотным пунктом в истории идейных преобразований Зырянова. Подполье, которое долгое время было для вятских странников скорее идеалистической, чем практической категорией, теперь стало для них единственно возможным способом существования.

У странников были все основания воспринимать происходящее как катастрофу. Долгий и трудный процесс расширения собственного пространства, подпитываемый энергией Рябинина и его соратников, не последним из которых был Христофор Иванович, трагически остановился, так и не позволив странникам полностью раскрыть свой интеграционный потенциал. Их готовность к внешней интеграции не смогли поколебать ни враждебность позднеимперских властей, ни их собственный догматизм, жестко ограничивавший репертуар приемлемых вариантов взаимодействия с внешним миром, ни трансформация политических режимов в 1917 году, ни многочисленные трудности приспособления к существованию в новом советском пространстве. К концу 1920‑х годов они все еще казались готовыми существовать в советском пространстве при условии, что оно если не примет их такими, какие они есть, то хотя бы позволит им адаптироваться. Однако к 1930‑м годам это пространство вытеснило их и заставило уйти в подполье. Значительная часть странников во главе с Рябининым более или менее справилась с этой задачей, по крайней мере сохранив каноническую преемственность духовной традиции. Однако Зырянов и небольшая группа его единомышленников пошли другим путем и решили истолковать идеи Евфимия об уходе от мира буквально и радикально.

В 1931 году Зырянов по состоянию здоровья был переведен из Соловецкого лагеря в ссылку в Красноборск, в 70 километрах от Котласа (Северный край, ныне Архангельская область)618. Здесь Христофору Ивановичу поручили работу по заготовке бересты, но вскоре нормы выработки показались ему непосильными, и он бежал за девять месяцев до истечения срока заключения619. Около двух лет он скитался по близлежащим регионам: Уральской области и автономным областям Удмуртии и Коми, проживая в домах разных благотворителей620. 4 августа 1933 года Зырянов был вновь арестован и приговорен к пяти годам ссылки в Северный край621. Однако почти сразу же ему удалось бежать из-под стражи, чтобы вернуться в вятские леса и начать свою последнюю проповедь.