Религиозно мотивированные самоубийства или гари – неотъемлемая часть истории старообрядцев и их восприятия в российском социальном воображении. Особенно если речь идет о самоубийствах как реакции на репрессивную религиозную политику Российской империи574. Кажется, что при таком взгляде события в Вятке могут быть прочитаны как актуализация некой традиционной стратегии поведения старообрядцев в условиях гонений – на этот раз со стороны сталинского режима. По крайней мере, Александр Мальцев интерпретировал это именно таким образом575. Однако такое объяснение сразу вызывает несколько противоречий.

Екатерина Романова в одном из крупнейших исследований старообрядческих самоубийств убедительно показала, что причины гарей совсем не ограничиваются реакцией на репрессивное давление576. Причины самоумерщвлений можно искать в факторах социальной или культурной прагматики и в переплетении самых разнообразных повседневных и экстраординарных политических тактик. Кроме того, как уже не раз говорилось, между изолированными староверами XVII–XVIII веков и их вполне социально интегрированными единоверцами XX века – пропасть. В том числе и в смысле стратегий и тактик общения с окружающим миром. Как бы старообрядцам ни хотелось показать обратное, мир, в которым они жили, постоянно менялся, и они менялись вместе с ним. Да и сам Евфимий, еще будучи филипповцем, примкнул именно к тому флангу сообщества, представители которого были настроены скептически в отношении гарей577. Этот скептицизм был унаследован и странниками. До событий в Вятке в связи со странниками во внешней литературе упоминалось лишь два эпизода, напоминающих религиозно мотивированные самоубийства. Причем первый не вполне достоверен578, а причины и связь второго со странниками не кажутся очевидными579. Собственные же страннические богословы и мыслители, несмотря на весь свой радикализм, до 1930‑х годов хранили молчание об этом.

Кроме Александра Мальцева непосредственно события в Вятки также исследовала Наталья Комелина, впервые включившая в научный оборот множество источников, которые я анализирую ниже, и на базе полевой работы в Кировской и соседних областях показавшая, как история вятских странников превратилась из криминального эпизода в часть местного фольклора580. Однако в следующих частях книги меня интересует не внешнее восприятие, а условия, в которых эти события вообще могли произойти в 1930‑х годах, и причины, по которым странники пришли к самой идее совершения коллективного самоубийства581.