Прежде чем переходить к истории вятских странников, нужно рассказать о том, что, собственно, делало их странниками – об их религиозности. Эта самая религиозность, если работать только с сюжетами о почти житейских страннических конфликтах и их преследованиях, часто оказывается своеобразным «слоном в комнате». Она остается за скобками истории и начинает восприниматься как нечто априорное и само собой разумеющееся. Однако у нее есть свои особенные черты, которые бросаются в глаза на контрасте, например, с другими старообрядцами.

Если сравнить странников с их современниками – старообрядцами-часовенными, которые в тот же период обживали енисейскую тайгу и оставили подробные описания своего быта564, нельзя не заметить одно примечательное отличие. Важная часть повседневной жизни сибирских часовенных, например, – одержимость бесами и практики экзорцизма565. Хотя одержимость и кликушество не были чужды старообрядцам-беспоповцам ни в начале XVIII века566, ни в начале XXI века567, в моих источниках не встречается ни одного свидетельства об одержимых странниках. Единственное упоминание о кликушестве, связанное со странниками, содержится в атеистическом памфлете Михаила Попова (1931)568, источнике, который вряд ли можно назвать достоверным569. Возникает вопрос: почему представители этой радикальной религиозной традиции, в отличие от других старообрядцев, насколько это следует из источников, не бывали одержимы?

Можно бы было предположить, что странники, о которых идет речь, в отличие от таежных старообрядцев, были слишком тесно связаны с модернизирующимся пространством, в котором жили. Иными словами, при таком взгляде одержимость бесами и организация паровой мельницы взаимоисключают друг друга. Однако, как указывала Кристин Воробец в одном из крупнейших исследований одержимости бесами в имперской России, модернизация вовсе не означала изживания подобных явлений. Напротив, в конце XIX века эпидемии одержимости часто возникали именно в деревнях, расположенных вблизи железнодорожных станций570.

Возможно, отсутствие одержимости объясняется особенностями страннического существования. Как правило, независимо от географических, культурных и социальных условий, в которых возникает феномен одержимости, для его полноценного проявления необходимы как минимум два компонента. Во-первых, должно существовать стабильное оседлое сообщество. Во-вторых, необходимо наличие широкой публики, способной не только наблюдать проявления одержимости, но и правильно их интерпретировать571.

В случае со странниками оба этих фактора, похоже, отсутствуют. Даже если исходить из того, что их доктрина не предписывала постоянных перемещений, в действительности крещеные странники редко задерживались на одном месте надолго. Постоянная ротация членов общины приводила к тому, что они (по крайней мере, те, о которых идет речь в исследовании) никогда и нигде не образовывали устойчивой эксклюзивной и локализованной группы. Невозможно представить деревню, населенную исключительно крещеными странниками, в то время как деревни, населенные только представителями других направлений старообрядчества, – обычное дело. К тому же (пусть и метафорический) подпольный образ жизни делал невозможными открытые проявления одержимости, обычно громкие и явные. Можно ли представить странника, публично говорящего демоническим голосом или бьющегося в конвульсиях на городской или деревенской площади? Скорее всего, нет. Ключевые религиозные действа странников происходили за закрытыми дверями, независимо от того, знали о них соседи или нет.

Но все же этот узкий вопрос об одержимости важен не сам по себе, а как риторический мост к вопросу более широкому и более важному для этой истории. Это вопрос об отсутствии какого-либо мистицизма в повседневной жизни странников. В отличие от сибирских часовенных, которые едва ли не ежедневно сталкивались со сверхъестественными силами в обычной жизни572, странники жили, по выражению Макса Вебера, в совершенно «расколдованном мире»573, в демифологизированном пространстве, полностью лишенном всякой мистики. В текстах, составляющих источниковую базу этой книги, нет никаких упоминаний о взаимодействии странников с божественными или сверхъестественными сферами. Этот важный для понимания специфики сообщества странников религиозный аспект можно назвать термином, наполовину заимствованным у Вебера, – «расколдованная религиозность».

Это вовсе не означает, что странники были менее религиозны или более по-вебериански секуляризованы, чем сибирские часовенные. Как уже неоднократно говорилось, вероучение християн странствующих значило для них все. Если бы это было не так, странники просто слились бы с окружающими их обывателями. Однако, несмотря на всю свою причастность к окружающему миру, странники по-прежнему оставались странниками.

Один из современных странников и идейный наследник Александра Васильевича (Рябинина), приводя в переписке со мной свой взгляд на конфликт вокруг мельницы и раскол 1911–1913 годов, отметил, что для мельников «форма труда не имеет никакого существенного, тем более догматического содержания». Это замечание справедливо не только для мельников и их трудовых практик, но и для странников в целом. Они были не склонны мифологизировать или догматизировать всю свою повседневную реальность, что во многом объясняет их прагматическую гибкость в интеграции в окружающий их мир.