Итак, в первое десятилетие советской власти рухнул последний оплот идеологического эскапизма странников – не-взаимодействие с властями. Почему герои этого исследования нашли для себя допустимыми взаимоотношения с Советским государством при условии, что подобный контакт с имперским режимом был для них невозможен?

Объяснение, что старообрядцам казалось более приемлемым вступать в контакт с советской властью, чем с имперским режимом, потому что для архаичного сознания еретик (в данном случае государство Романовых, связанное с никонианской церковью) страшнее, чем безбожник560, не кажется мне вполне исчерпывающим. Оставляя в стороне богословскую полемику и религиозные искания, если, конечно, считать эту часть жизни странников чуждой модернизирующемуся миру, ни одно из действий даниловских странников не раскрывает их архаичного мировоззрения. Напротив, речь идет о группе людей, которые успешно занимались высокотехнологичным производством и стремились извлечь из него максимальную выгоду при минимальных затратах. Хотя отношения между мельниками и советскими властями (особенно местными) были сложными и часто конфликтными, нет сомнений, что раннесоветское пространство до конца 1920‑х годов казалось странникам вполне пригодным для существования, иначе они не остались бы в Данилове на столь долгий срок. Однако к 1930 году сама легальная возможность существования странников в Данилове была ликвидирована по независящим от них причинам.

Вероятно, Рябинин со товарищи могли бы поддерживать работу артели еще сколь угодно долго, поскольку свидетельств открытых конфликтов с властями в период с 1920 по 1929 год нет. Ирина Пярт как пример противодействия странников советской религиозной политике приводит информацию об участии Рябинина в полемических диспутах с безбожниками561. Однако сведения о взгляде даниловских странников на собственное существование в условиях атеистического государства и мерах борьбы с атеистической пропагандой 1920‑х годов в изученных документах практически отсутствуют, что, как мне кажется, не позволяет говорить о сколь бы то ни было последовательном противодействии странников религиозной политике или о том, что странникам было некомфортно в социально-политических реалиях 1920‑х годов.

Ни Рябинин, ни его единомышленники не утверждали, что эсхатологический процесс, разворачивавшийся со времен Никона и Петра I, остановился со строительством паровой мельницы. Они продолжали жить в ожидании конца времен, что совсем не мешало им приспосабливаться к меняющемуся миру (частью которого они были), всеми силами и несмотря ни на что включаясь в капиталистическую деятельность в поздней империи или сельскохозяйственную кооперацию в раннем СССР. Так же, как это делали десятки и сотни тысяч их современников.