Вопреки заявлениям странников, сделанным как в переписке с советскими чиновниками532, так и в исторических хрониках, конечно, нельзя сказать, что отношения даниловских странников и советской власти были гармоничными. Странники могли подвергаться преследованию, как сказано выше, за бездокументность или по подозрению в спекуляции. И все же то, как легко странники выучились играть по постоянно меняющимся правилам Советского государства, еще раз подтверждает предположение о том, что они готовы были прикладывать все усилия, чтобы оставаться в Данилове. Однако к концу 1920‑х советские правила игры изменились настолько, что, вне зависимости от готовности странников адаптироваться, места в государстве рабочих и крестьян для них уже не было. Они вновь оказались на грани нелегальности.

Вот как инок Никита писал об этом периоде:

…советское правительство в лице странников стало видеть вредных государству людей ведущих среди населения религиозную агитацию и называющих представителей власти безбожниками и антихристами, чем и вызвали против себя странники гнев советской власти. За такую проповедь правительство прекратило свою терпимость к странникам и начало их преследовать. Тогда самые активные из странников опять вспомнили свой прежний нелегальный образ жизни и, как будто закрепившись в своей вере, опять перешли в подполье533.

Впрочем, Никита переоценивал возможности и радикальность диссидентства странников в конце 1920‑х. Насколько известно из сообщений о деятельности Рябинина и «Аксиомы» в этот период, даниловская община не занималась антисоветской агитацией. Существуют даже сообщения, что на соборе 1926 года единомышленники Рябинина утверждали, что в настоящий момент «антихрист умолк» и гонения прекратились534. И все же к 1929 году даниловская артель и странники, которые на ней работали или обучались в местном богословском училище, оказались под ударом крепнущего сталинского режима.

Безусловно, обострившаяся враждебность советских властей к разного рода сектантам была частью более широких процессов, которые в советологии получили название культурной революции 1928–1931 годов по аналогии с китайской политической кампанией 1966–1976 годов535. Помимо антирелигиозных кампаний, коллективизации и индустриализации, период был отмечен, например, массовыми кампаниями по повышению грамотности, пропаганде гигиены и трезвости, борьбой с «буржуазными» специалистами536. Культурные преобразования, инициированные сверху, были призваны избавиться от пережитков старого режима и вынужденных «отступлений» НЭПа, таких как «отсталая» экономика со значительным частным сектором, крестьянская политическая непросвещенность и сохранившиеся религиозные «атавизмы». Целью этих всепроникающих процессов, в логике реформаторов, стало создание экономически и идеологически однородного социалистического пространства537. Разумеется, страннический экономический кластер совсем не вписывался в контуры этого пространства.

Во-первых, ни для кого из местных властей не было секретом, что «Аксиома» – это религиозно-трудовой коллектив. К 1929 году такая двойственность стала неприемлемой с точки зрения советского законодательства. Пунктом 17 Постановления ВЦИК и СНК «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 года сектантам воспрещалось создавать сельскохозяйственные объединения и предписывалось присоединяться к государственным колхозам538. Кроме того, резко радикализировалось, а точнее, стало последовательным отношение советских властей к сектантам всех направлений. С режимом ограниченной терпимости, а если быть точным, то просто бессистемностью подходов было покончено. Сектанты более не воспринимались как пусть девиантные и архаичные, но все же несущие в себе идеалы коллективности попутчики. Теперь они представали вредными и чуждыми советскому пространству элементами539.

Впервые с начала XX века стала издаваться антистранническая литература. Несколько антирелигиозных книг, изданных в 1930–1932 годах, приводили достаточно точную информацию о вероучении странников, расколе 1911–1913 годов, о мельнице и биографии Рябинина540. Кроме того, как видно из этих работ, авторы пользовались текстом «Деяний собора в Вичугской стране» 1913 года541, а один из авторов, по фамилии Щепкин, даже приводил оттиски с оригинальных «Деяний» в качестве иллюстраций542. По-видимому, антирелигиозным авторам недоставало свежих источников, поскольку история странников, написанная ими, событийно практически не двинулась дальше 1913 года. И если события раскола переданы точно по крайней мере хронологически, то данные за 1920‑е годы уже представляют собой компиляцию эпизодов вредительства «религиозников», которые трудно верифицировать и атрибутировать как имеющие отношение к странникам.

На странице этих текстов странники, как и за 60–70 лет до этого, вновь оказались носителями подрывной политической идеологии. Правда, на этот раз за ними якобы скрывались недобитые кулаки и прочие политически чуждые элементы. В работе «Бегуны от революции» 1932 года автор Михаил Попов заявляет: «Проповедь бегунства есть проповедь классового врага, испугавшегося революции и теснимого напором социалистического наступления»543. При этом он же призывает остерегаться мнимой лояльности странников и перечисляет несколько случаев антисоветской агитации с их стороны544. В вышедшей на два года раньше работе, посвященной уральским сектантам и старообрядцам, Щепкин заходит еще дальше в критике странников. На страницах этой брошюры появляются знакомые дореволюционным временам сюжеты об изуверстве странников. Например, речь идет о случаях крещения в ледяной воде, после которого верующий погибал545. Кроме того, на тринадцатый год после Октября возвращается старый сюжет о ритуальном убийстве. Щепкин приводит рассказ о некоем безнадежно больном тифом страннике из Сепыча, которого крестили на смертном одре, а он неожиданно пошел на поправку. В такой ситуации его единоверцы не нашли ничего лучше, как задушить выздоравливающего546. Так волна советской антисектантской пропаганды, поднявшаяся на рубеже 1920–1930‑х, воскресила уже почти забытые образы и сюжеты, бытовавшие на страницах синодальной миссионерской литературы при старом режиме547. Странники вновь оказались политически неблагонадежными изуверами, практикующими если и не ритуальные, то религиозно мотивированные убийства548. Правда, в этот раз у них уже не было возможности оправдаться публично.

Второй «грех» странников из Данилова перед советской властью заключался в том, что «Аксиома» была артелью. К концу 1920‑х артели, независимо от того, что и где они производили, становились объектом систематических нападок549. Такой тип организации коллективов в условиях разворачивающейся культурной революции стал восприниматься как двойная угроза. С одной стороны, артели ассоциировались с наследием прошлого, поскольку их коллективы, как правило, организовывались по принципу землячеств и личных знакомств (как раз случай «Аксиомы»). С другой стороны, в глазах идеологов индустриализации артели выглядели отсталой (преимущественно ремесленной) формой организации производства и в будущем должны были уступить место механизированному производству550. Кроме того, к концу 1920‑х, как замечал Олег Хархордин, артели казались подозрительными для властей разного уровня, поскольку, как правило, были организованы силами низовых энтузиастов, а не под строгим контролем советского руководства551.

Конечно, это не означало, что все артели и кооперативы, подобные «Аксиоме», были мгновенно упразднены советскими законодателями. Даже небольшие и довольно маргинальные экономические кластеры, такие как, например, ремесленные кооперативы ромов-кэлдэраров (цыган-котляров), просуществовали до 1933–1934 годов552. Кроме того, следует сказать, что, как показала Елена Осокина, если бы советская власть действительно покончила с частным производством и предпринимательством, советское потребление пережило бы полный крах на рубеже 1920–1930‑х годов. Таким образом, огромное количество частных предпринимателей скорее влилось в огромный сталинский черный рынок, нежели передало бизнес под контроль большевиков и зажило новой плановой экономической жизнью553. Однако это все же был не случай странников. Их небольшая, но жизнеспособная артель в Данилове была покинута.

Наконец, в условиях коллективизации, разворачивающейся по единым, спущенным сверху лекалам, советское сельскохозяйственное пространство более не нуждалось в низовых феноменах вроде сектантских артелей или колхозов554. Советской деревне подлежало стать гомогенной и свободной от всякого идеологического дуализма старого режима и НЭПа. В этот период выходит большое количество антирелигиозных материалов, посвященных сектантским колхозам, в которых их лидеры изображались скрытыми за маской религии кулаками, а работники – эксплуатируемыми жертвами религиозных и трудовых наставников555.

К концу 1920‑х годов даниловские власти закономерно вновь заинтересовались деятельностью «Аксиомы». Обыски проходили по два раза в сутки. Тем не менее кооператив просуществовал еще несколько лет. Точная дата ликвидации «Аксиомы» неизвестна, по-видимому, речь идет о 1929 или 1930 годе. Странники были выселены, получив расчет деньгами за постройки и разработку земли556. Так примерно к 1930 году система страннических общин, находившаяся под управлением или по крайней мере под протекцией Рябинина, ушла в подполье.

Между метафорическим подпольем странников до 1918 года и буквальным подпольем с 1930‑го огромная разница. Странники не вернулись в знакомые, хотя и подзабытые прозрачные катакомбы, в которых существовали при старом режиме. Выдавливание их из советского пространства означало для них запуск принципиально иного режима существования, отдаленно знакомого по первой половине 1850‑х, когда их «открытие» вылилось в волну преследований. Однако никто из живших в начале 1930‑х странников, даже самые пожилые, вроде 80-летнего Рябинина, конечно, не имел подобного опыта. Сталинская репрессивная гомогенизация советского социального пространства исполнила то, что не в состоянии были сделать даже самые суровые гонения на старообрядцев до революции, – она загнала их в подполье. Так, после 12 лет открытой жизни и 20 лет открытой экономической деятельности странники вынуждены были существовать в новом для них режиме подполья (о том, к каким последствиям это привело, см. главу 3).

Максим Залесский, последовательный оппонент Рябинина, в 1930‑х годах писал о моральном состоянии бывших членов «Аксиомы» так:

Разочарование, постигшее партию Рябинина при ликвидации Аксиомы, оказалось немалым. Оно убило всякую попытку к организации новых колхозов на похожей платформе. От агитаторов теперь не стало слышно ни похвалы колхозам, ни стремления под их флагом проповедовать странство и укрытие. Теперь в их партии слышна деградация, возврат к прежнему, надежда на подмогу только частника…557

О подпольной части биографии Рябинина известна лишь очень общая информация. Согласно агиографическому преданию, после ликвидации «Аксиомы» Рябинин переехал в Казань, где провел оставшуюся жизнь в молитве и аскезе558. Здоровье его ухудшалось, и 20 октября 1938 года, на Покрова Богородицы, «патриарх»-реформатор скончался559.

Максим Залесский писал, что партия Рябинина (мельники) оказалась экономически поворотлива и расторопна «при переводе денежного капитала в промышленный». И с его оценкой трудно не согласиться. Александр Васильевич, он же Павел Рябинин, он же инок Арсений был выдающимся религиозным и экономическим лидером. Без его энтузиазма, экономической смекалки, хитрости и упорства невозможно представить, чтобы странники включились в капиталистическую деятельность так энергично, как это вышло у мельников с 1910 по 1930 год. Его реформы изменили социальное устройство странников, позволили крещеным странникам реализовать агентность не только в духовных, но и в светских делах. Один из моих аргументов заключается в том, что странники к началу XX века уже были включены в широкие социальные пространства и вряд ли смогли бы избежать вовлечения в модернизационные процессы поздней империи и раннего Советского государства. Тем не менее необходимо сказать, что, если бы двигателем этого вовлечения был не Рябинин, а кто-то другой, вероятность успеха интеграции странников была бы значительно ниже.