Межреволюционный период 1917 года отмечен расцветом старообрядческой публичной политики488. Старообрядцы разных деноминаций использовали это время для многочисленных собраний и создания общестарообрядческих комитетов, которые включались в политическую борьбу за права последователей Старой веры. Некоторые политики-старообрядцы даже заявляли о своих правах в терминах права на национальное самоопределение:
Все народы и племена, населяющие Россию, заботятся о себе, требуют себе всяких прав и преимуществ, громко говорят о своих потребностях, желаниях и стремлениях. И только одни старообрядцы – исконно-русские люди – молчат, не заявляют никаких требований и даже просто пожеланий489.
Этот период стал уникальным в истории Старой веры не только благодаря яркой политической повестке и тому, что, возможно, впервые с середины XVII века межреволюционное время отмечено не разделениями старообрядчества, а, наоборот, союзами представителей разных деноминаций, пусть и политическими. Однако открытая политическая жизнь была уделом лишь очень небольшой группы городских старообрядцев, в то время как огромные массы сельских староверов, скорее всего, были совершенно индифферентны к политическим проектам единоверцев. По крайней мере, как показывает Елена Боровик, почти год открытой старообрядческой политической жизни привел к тому, что городские старообрядцы, промышленники и купцы, выработали политическую программу, почти идентичную кадетской, а на выборах в Учредительное собрание сельские старообрядцы, как и прочие крестьяне, уверенно голосовали за эсеров490.
Странники не участвовали в политической жизни 1917 года. Они не объединялись и не сотрудничали с другими старообрядцами. Февральская революция не успела серьезно повлиять на жизнь странников. Единственным следствием падения самодержавия стало для них лишь закрытие в период между февралем и октябрем 1917 года нескольких и без того безнадежно забуксовавших в судах уголовных дел против них491. Рябинин как осужденный по уголовной статье оставался в иркутской тюрьме, паровая мельница в Данилове продолжала работать, обеспечивая странников средствами к существованию, богословская школа уверенно поставляла кадры для миссионерской работы.
Но за Февралем пришел Октябрь, и странники вновь оказались на пороге перемен. Закрепленная в советском законодательстве веротерпимость сделала возможной ситуацию, при которой у странников впервые появилась возможность диалогичного взаимодействия с государственными органами, которые до этого возникали в их жизни только затем, чтобы препроводить их на скамью подсудимых. С 1917 по 1929 год даниловская община странников находилась на легальном положении и проявляла удивительные способности к интеграции в новое формирующееся советское пространство.
В работе «Краткий очерк истории Церкви», написанной в 1950‑х, страннический историк инок Никита описывал этот период так:
Революция в России, бывшая в 1917 году, общество странников застала примерно в количестве 2–3 тыс. человек, ведущих страннический укрывательный образ жизни. Наступление советской власти, хотя и безбожной, было встречено странниками не враждебно. Ибо странники ждали и даже видели в этой народной власти освободителя от монархического гнета и преследования за их веру. Почувствовав свободу, данную новой советской властью, странники вышли из своих подполий, подавляющее большинство из них покинули скитальческий образ жизни и вступили в права советских граждан. К этому же склонны, пожалуй, и остальные осторожные странники: потому что они видели, с момента отделения церкви от государства, их религиозная свобода ничем не ограничивалась. Далее конституция, дающая свободу совести и другие демократические права, совершенно странников вызвали из подполий. Странники стали жить открыто, организовывать коллективы, оперативные [видимо, кооперативные. – И. К.] артели, строить молитвенные дома и т. д.492
Разумеется, такой поздний ретроспективный текст, пропитанный советскими дискурсивными клише, не может быть релевантным источником для анализа того, как революционные и постреволюционные события были восприняты странниками. Однако последнее предложение отрывка из текста Никиты точно отражает реальную деятельность странников в этот период. Некоторые из них действительно стали жить открыто, организовывать артели и строить молитвенные дома. В остальном же отношения даниловских странников с разными ветвями советской власти были далеки от идиллических, что, впрочем, не мешало християнам странствующим всеми силами стараться удержаться в формирующиеся советском пространстве.
Источники не дают полной картины того, как существовала даниловская община мельников после революции. В более поздних сочинениях странники предпочитали не упоминать о своей экономической деятельности в этот период, сосредоточиваясь в основном на воспоминаниях о местном духовном училище, которое продолжило работу. И все же существуют источники, помогающие хотя бы отчасти воссоздать ту социальную реальность, в которой мельники нашли себя в первое десятилетие советской власти. Во-первых, это труды их недоброжелателей, корнило-федоровцев, не перестающих очно и заочно полемизировать с мельниками. А во-вторых, в первые годы после революции пал, наверно, последний рубеж страннического эскапизма. Они с разной степенью успешности оказались включены во взаимодействие с новыми властями. И это взаимодействие, разумеется, оставило документальный след в советских архивах.
Впрочем, отношения разных уровней советской власти и мельников начались не слишком удачно. В 1919 году в даниловской артели мукомолов, бывшем кооперативе странников, силами Участковой транспортной чрезвычайной комиссии (УТЧК) был проведен обыск. Формальным поводом стали подозрения в спекуляции493. Протокол обыска содержал длинный список из более чем 80 предметов, среди которых были полевой телефон «Эриксон», материалы для монтажа электропроводки, чертежные принадлежности, кожа, сукно, сахар и конфеты, «полученные ко Дню советской пропаганды»494.
Однако неприятный эпизод обыска быстро отошел на второй план, когда в апреле 1920 года даниловские правоохранители нанесли странникам гораздо более чувствительное оскорбление. Как в дальнейшем сообщали в своих жалобах мельники, после революции они решились на неслыханное. Впервые за 150 лет своей истории они открыто похоронили крещеного единоверца, некоего Рогожникова495, зарегистрировав его смерть в соответствующих советских инстанциях496. Следователи УТЧК, впрочем, усомнились в реальности кончины странника, который как раз проходил обвиняемым по неизвестному уголовному делу, вероятно также связанному со спекуляцией497. Дабы убедиться в реальности смерти Рогожникова, комиссия из медицинских работников и правоохранителей эксгумировала тело усопшего, что, разумеется, не могло вызвать у мельников ничего, кроме «чувства глубокого отвращения»498.
Оскорбленные странники отправились в Москву499, чтобы обратиться с жалобой во ВЦИК и лично к М. И. Калинину. Впрочем, их личная встреча все же не состоялась. Но в июне 1920‑го мельникам удалось передать обращение в приемную председателя ВЦИК. Обращение содержало просьбу повлиять на местные даниловские органы власти с целью прекратить преследование, вернуть изъятые при обыске вещи и при возможных обысках в дальнейшем не изымать религиозную литературу. Отдельно странники просили разрешить своим единоверцам-мироотреченцам проживание в Данилове без документов500. Составители обращения быстро освоили советский бюрократический и идеологический этикет и явно знали, как преподнести себя большевистским чиновникам. Они называли себя «рабочими и крестьянами странствующими» и сообщали, что «жили при царизме тайно под покровительством своих последователей мирян и носили обычную кличку со стороны царских прислужников „революционеры коммунисты“»501.
Однако, помимо безукоризненно составленного обращения, корпус документов, переданных во ВЦИК, содержал текст, сильно выделявшийся стилистически. Это был объемный «Очерк истории странствующих православных христиан», написанный по правилам дореформенной орфографии и с использованием летоисчисления от Сотворения мира502. В «Очерке» приводилась история странников от реформ Никона503 до Октября, а также подробно разбирались основные положения их доктрины. Вторая часть текста была составлена таким образом, чтобы продемонстрировать лояльность християн странствующих новой власти, и содержала, например, такие положения:
16. Власть гражданскую странствующие христиане для блюдения государственного порядка признают и учат, что без власти мир быть не может.
17. Власти гражданской повинуются по столько[,] по сколько повеления ея не вредят истинному православному исповеданию.
…
27. Ни к какой политической партии[,] ни к монархической[,] ни анархической[,] ни демократической и т. п. не принадлежали, не принадлежат и не могут принадлежать. В силу своих чисто религиозных убеждений не могут быть ни революционерами, ни контрреволюционерами504.
Отдельно в «Очерке» упоминается и частый камень преткновения странников с властями разных уровней – их принципиальная бездокументность:
23. Паспортъ, прикрепляющий к месту жительства и гражданству, по причине отречения от мира не принимают и принять не могут505.
Это положение, впрочем, как замечалось в тексте, актуально лишь для крещеных странников. Их некрещеным единоверцам ничто не препятствовало вступать в «права гражданства наравне со всеми гражданами р. с. ф. с. р.»506.
Автор или авторы «Очерка» также не преминули воспользоваться возможностью порассуждать о природе антихриста, в очередной раз разоблачить легенду о «красной смерти» и принципиально отмежеваться от корнило-федоровцев, сняв с себя ответственность за возможную нелояльность «еретиков» советской власти. Кроме этих очевидных свидетельств лояльности «Очерк» также содержал пространные размышления странников о природе антихриста и разоблачения легенды о «красной смерти». Упоминаются в «Очерке» и корнило-федоровцы, но только затем, чтобы снять с себя ответственность за их нелояльность507.
Контраст между строгими, по-советски бюрократизированными документами странников и витиеватым богословским «Очерком» вызывает вопрос о том, как эти документы вообще оказались вместе. Можно бы было предположить, что «Очерк» – личная инициатива непосредственного ходока от странников, одного из мирских работников артели Потапа Морозова, чья подпись стоит под сочинением. Но Морозов не был крещеным странником, а значит, вряд ли взял бы на себя ответственность излагать богословские положения своей доктрины. Да и сам текст «Очерка» явно написан богословом-профессионалом, суть вероучения изложена в нем последовательно и исчерпывающе. Не говоря уже о том, что живший в миру Морозов едва ли стал бы использовать дореформенную орфографию или религиозное летоисчисление.
На мой взгляд, вполне вероятно, что «Очерк» был приложен к остальным документам по инициативе кого-то из авторитетных духовных фигур. Можно бы было даже предположить, что на включении очерка настоял сам Рябинин, но он вновь появится в Данилове лишь год спустя, что, впрочем, не исключает того, что соответствующее решение он мог принять по переписке. Это предположение об авторстве или по крайней мере о санкции на включение «Очерка» позволяет сказать, что и в начале 1920‑х, и до этого решающую роль в организации экономической деятельности все же играли крещеные странники во главе с Рябининым или его протеже. Иначе, очевидно, более искушенные в бюрократическом этикете артельщики не решились бы включать в корпус достаточно сухих и понятных советскому чиновнику обращений замысловатый богословский трактат, малопостижимый для сотрудников ВЦИК.
И все же можно сказать, что странники быстро выучились говорить «говорить по-большевистски»508, апеллируя к своему гонимому положению до революции509, умело используя риторику защиты трудовых прав и возможности советской бюрократии. Вскоре они даже обзаведутся печатью с серпом и молотом, которой будут визировать свои документы510. Однако в этот раз весь этот широкий репертуар навыков не помог странникам. На полях обращения во ВЦИК Калинин сделал пометку «Что это за община?», и жалобы мельников, по-видимому, утонули в раннесоветском бюрократическом море. По крайней мере, эта история не получила документального развития. А два месяца спустя, в августе 1920 года, мельники и вовсе формально перестали быть мельниками. Даниловская паровая мельница, финансовая опора и символ раскола странников, была национализирована и передана в ведение местного горсовета511.
Около 10 лет мельница была важным центром притяжения странников со всей России. За это время сложившееся вокруг нее сообщество приобрело достаточный опыт хозяйственной деятельности и взаимодействия с окружающим миром. Так, даже потеряв свой «якорь» в мире антихриста, мельницу, странники не разбрелись по привычным подпольям и пределам. Они остались в Данилове. Более того, они предприняли новую попытку создания экономического центра.
После национализации мельницы в 1920 году странники подали прошение об организации сельскохозяйственной артели. Если верить источникам, оно было встречено местными властями благосклонно, даже несмотря на бурную историю отношений между общиной и даниловскими чиновниками. Им выделили землю бывшего никонианского женского монастыря и лес, выдали ссуду на покупку сельскохозяйственного инвентаря512. Так в Данилове появился кооператив «Аксиома» – одна из многочисленных «сектантских» сельскохозяйственных коммун, возникших в первые годы советской власти513. Кроме того, сохранилась и даже заработала с новой силой даниловская богословская школа, оставшаяся для странников главным образовательным центром514. А в 1921 году в Данилов вернулся и отец страннического открытия, Александр Васильевич (Рябинин)515.
Рябинин был освобожден из иркутского Александровского тюремного замка еще в конце апреля 1918-го516, но путь в Данилов занял у него три года, что вполне объяснимо трудностями перемещения на дальние расстояния в условиях Гражданской войны. Однако в пути Александр Васильевич совсем не терял времени зря. В Ярославской губернии он появился в новом статусе. За время своего отсутствия он принял иноческие обеты и обрел новое иноческое имя. С этого момента Александр Васильевич будет известен как инок Арсений517.
Без Рябинина, а затем и с ним «Аксиома» быстро нашла себе место в подвижной экономической реальности первой половины советских 1920‑х. Немногочисленные документы, касающиеся взаимодействия странников с местными властями, не свидетельствуют о каких-либо конфликтах на протяжении большей части этого периода. В 1925 году при регистрации религиозной общины даниловские странники, вопреки собственным фундаментальным принципам, даже нашли возможным записать себя «сектантами»518. Кроме того, тот же документ характеризовал общину, состоящую из крестьян-середняков, как добросовестно выполняющую все распоряжения советских властей и своевременно выплачивающую налоги519.
Испытанные Рябининым на мельнице трудовые порядки были успешно приспособлены к новым условиям. Работники «Аксиомы», как женщины, так и мужчины, трудились на колхозных полях целую неделю, независимо от церковных праздников. Кроме того, сама артель приносила стабильный доход. Даже ярые противники мельников называли «Аксиому» образцовым хозяйством520. Как вспоминал Залесский, в 1926 году Рябинин в разговоре с единоверцем заявлял: «У нас вместо мельницы теперь есть коллектив, на нем мирские работают и нас кормят, нужды в хлебе поэтому мы не испытываем»521. Помимо экономического назначения, «Аксиома» стала своеобразным приютом для странников со всей страны, где они, зачастую не имея документов, могли находиться в относительной безопасности522.
В этих условиях нового взлета даниловцев странники вновь решаются на проведение полемического собора, который примирил бы мельников и корнило-федоровцев. Собору предшествовали долгие переговоры и решение проблем логистики: в деревню Савинскую близ Вичуги требовалось доставить целую библиотеку книг для цитирования на диспуте и оригиналы трудов Никиты Семенова и Романа Логиновича523. Однако осенью 1926 года оппоненты все же встретились в Савинской524. Если смотреть на сохранившиеся протоколы собора в отрыве от исторического контекста, в котором он проводился, можно подумать, что оппоненты встретились где-то в параллельной вселенной. Ни в протоколах, ни в пересказе событий собора практически нет маркеров времени. О том, что события происходят недалеко от промышленно развитого города Иваново на девятый год после Октября, есть лишь намеки. Так, делегаты опасаются ходить днем с книгами по деревне525.
Сам собор проходил в тяжелой атмосфере старого конфликта, возникшего с постройкой паровой мельницы и началом централизации иерархии. К старым спорам добавились обвинения в адрес Рябинина в самочинном получении статуса инока526. Рябинин свидетельствовал, что история с мельницей началась с необходимости организации богословского училища, так как движению не хватало образованных проповедников527. Накал страстей, как сообщает участник собора со стороны корнило-федоровцев Залесский, был настолько высок, что стороны срывались на крик528, а однажды дело почти дошло до драки529. Рябинин и его единомышленники высмеивали благодетелей, пытавшихся участвовать в диспуте530. Корнило-федоровцы в свою очередь пренебрежительно называли иноческую камилавку Рябинина шапкой, а его самого подчеркнуто именовали не иноческим именем Арсений, а Александром Васильевичем531. В итоге стороны так и не договорились ни по одному из вопросов, вызывавших споры, и разъехались, как и приехали, врагами. С этого момента траектории двух сообществ странников разошлись окончательно и больше практически не пересекались.