1914 год начался для странников с подготовки нового примирительного собора. Долгие и трудные переговоры мельников и корнило-федоровцев продолжались всю зиму и почти всю весну. Наконец, 14 мая 1914 года странники договорились провести собор, не условившись, впрочем, о точных дате и месте451. Однако событие, которое вскоре произошло, серьезно нарушило их планы примирения.
В начале мая, в разгар переговоров о проведении собора, один из сторонников корнило-федоровцев, Петр Михайлович, получил на свой адрес в Вичуге анонимное письмо. Автор утверждал, что от знакомого жандарма ему удалось узнать, что внутренние неурядицы странников стали известны правительству и полиции и привлекли их внимание452. В связи с этим адресант предупреждал, что жандармерия установила слежку за странниками, узнала о намерениях провести собор и даже пообещала 500 рублей тому, кто выдаст место собора453.
В конце июня, когда все переговоры уже были завершены, Петр Михайлович получил еще одно, более подробное анонимное письмо, отправленное с парохода, следовавшего из Нижнего Новгорода в Рыбинск. В нем говорилось, что казанскому следователю Шулинскому, который вел оперативную разработку странников, удалось перехватить объемный корпус документов странников, среди которых были материалы о расколе, а также имена и адреса членов сообщества, в том числе и благодетелей. Автор письма также намекал, что к тому, что эти документы попали в руки полиции, могли быть причастны мельники, поскольку материалы касались в первую очередь деятельности корнило-федоровцев. В финале письма аноним назначил Петру Михайловичу встречу в Кинешме на Петров день на пароходе общества «По Волге», обещая помочь разобраться с этой ситуацией454.
Неизвестно, чем закончилась эта встреча и состоялась ли она вообще. Так или иначе, кажется, никто из корнило-федоровцев не подвергался аресту в этот период. Однако странным образом эта почти шпионская история, вполне вероятно, привела к неожиданным последствиям для мельников. В конце лета старое невьянское дело вновь напомнило о себе старейшему преимущему Александру Васильевичу (Рябинину). 13 августа 1914 года, за месяц до собора, он был арестован. Как сообщал корреспондент ярославского «Голоса» в заметке «Через 40 лет», на речном пароходе, следующем из Ветлуги, был задержан беглый каторжанин, «патриарх всея Руси» странников, владелец мукомольного предприятия Александр Рябинин455. Также сообщалось, что за Рябининым следили около двух лет, а о его речном путешествии был предупрежден сам и. о. начальника ярославской сыскной полиции456.
Невозможно утверждать прямо, что корнило-федоровцы каким-то образом были втянуты в сложную игру с полицией и выдали Рябинина жандармам. Имя настоящего доносчика, возможно, зашифровано в одном из источников, принадлежавших перу единомышленника корнило-федоровцев. Документ представляет собой вольный пересказ газетной статьи о задержании Рябинина, однако на месте имени информатора находится шифр, составленный из символов кириллического, латинского и греческого алфавитов, который на данном этапе мне не удалось расшифровать. Более того, ссылка на газетную статью о задержании Рябинина ведет к несуществующему номеру газеты «Голос»457. Не вполне ясно, зачем автору понадобилось шифровать имя информатора, если можно было его просто не писать. Тем не менее шифр говорит о том, что имя информатора было известно корнило-федоровцам, что опять же заставляет задуматься об их причастности к аресту Рябинина.
Максим Залесский, чье взросление среди корнило-федоровцев пришлось как раз на период раскола, приводил совершенно другую версию событий, предшествовавших аресту. Некая Наталья Курлина, учительница по специальности, была приглашена Рябининым в женскую обитель странников в селе Ильинское, в поместье Рукавицина (номинального хозяина даниловской паровой мельницы). У Рукавицина, если верить Залесскому, установилась с Курлиной «порочная связь». Рябинин, узнав об этом, уволил Курлину и отказался выплачивать деньги. Курлина пригрозила, что донесет властям, если Рябинин не выплатит ей деньги458. Вскоре после этого конфликта Рябинин и был арестован.
Остается неизвестным, осуществила Курлина свою угрозу или это была какая-то хитрая интрига корнило-федоровцев, но так или иначе Александр Васильевич был арестован. С 1914 до апреля 1918 года Рябинин находился в Александровском тюремном замке в Иркутске459. Как будет показано ниже, арест лидера не заставил странников отказаться от идеи промышленной и коммерческой деятельности. Напротив, и в отсутствие Рябинина его единомышленники смогли умело адаптироваться к вызовам постреволюционного времени. Трансформация мира странников, которую затеял Александр Васильевич, оказалась столь глубокой и успешной, что процессы, запущенные лидером, продолжали разворачиваться даже без его непосредственного участия.
В предыдущей главе было показано, сколько противодействующих факторов препятствовало полноценной интеграции странников в социальное пространство империи. Однако Рябинин нашел способ если и не обойти каждое из этих препятствий, то по меньшей мере минимизировать ущерб от их преодоления. Мельники не отказались от собственных эскапистских идей, а поставили их на службу своей капиталистической деятельности, призывая трудиться на благо «Церкви, гонимой от антихриста». Они не пренебрегли собственными представлениями о преемственности и недопустимости идеологических новшеств, доказывая на соборах и полемических диспутах, что и первые христиане, гонимые римскими императорами, торговали, что новшества вводят именно те, кто заявляет о недопустимости светского труда. Кроме того, Александр Васильевич в попытке расширить пространство странников с помощью образованных проповедников сделал странников независимыми от благосклонности спонсоров. Странники, близкие к Рябинину, нашли способ противостоять производству компрометирующих дискурсов о себе, став субъектом публичной дискуссии. Полулегальный статус перестал быть помехой для странников, желавших занять социальные ниши, открывающиеся в позднеимперской России. И то, что Рябинин был арестован не за религиозные преступления, а за пусть и надуманный, но все же уголовный эпизод 40-летней давности, говорит о том, что полулегальность перестала быть значительной помехой для християн странствующих.
Странники по-прежнему отказывались от взаимодействия с высшими регистрами имперской власти, что не мешает назвать события вокруг мельницы началом открытия странников миру. То, что странники открылись и смогли закрепиться в пространстве за пределами собственного сообщества, определило стратегии адаптации мельников к вызовам времени на годы вперед. Нет сомнений в том, что эсхатология была интегральной частью страннической онтологии и оказывала заметное влияние на повседневную жизнь верующих. Вопросы религиозного и богословского характера чрезвычайно волновали странников вне зависимости от того, скрывались ли те в таежных скитах или торговали мукой и табаком в Данилове. Однако прагматичный и рациональный подход к использованию уже существовавшего разрыва между эскапистской догматикой и реальной социальной включенностью позволил мельникам прийти к использованию его для успешной адаптации к позднеимперской реальности. По крайней мере, в ее капиталистической части.
Конечно, заслуга включения в эти процессы принадлежит не только Рябинину. К началу XX века трансформировалось само социальное и экономическое пространство поздней империи. Эти трансформации привели к открытию новых возможностей и социальных ниш. Например, это выразилось в широком распространении кооперативного движения. Пространство позднеимперского низового капитализма оказалось достаточно инклюзивным и гетерогенным, чтобы вместить в себя многообразие тех, кто готов был играть по его правилам. Даже если это были представители полулегального религиозного сообщества. Причем, как будет показано ниже, это пространство пережило и старый режим, оставаясь столь же инклюзивным и привлекательным для интеграции до конца 1920‑х годов.
Нет сомнений в том, что страннический капитализм имел свои особенности. По крайней мере, потому, что мельникам приходилось адаптировать богословие по мере того, как оно входило в противоречие с прагматикой торговой деятельности. Однако что останется от этой истории, если попытаться представить, что речь в ней не идет о странниках? От нее останется сюжет о том, как в начале XX века бывший лавочник, разрывая традиционную систему экономических зависимостей, принятых в его сообществе, инициирует современное капиталистическое производство. Является ли ключевым аспектом этой истории то, что ее герои принадлежат к одному из наиболее радикальных русских религиозных движений? С одной стороны, на примере странников видно, что влияние модерных процессов достигало даже тех, кто посвятил жизнь отречению от мира. С другой стороны, очевидно, что странники, по крайней мере те, о которых идет речь в книге, на практике не были изолированным сообществом фанатиков-эскапистов. Они реагировали на вызовы модернизирующегося мира так, как и подобает людям их социального положения – крестьянам-середнякам, лавочникам и жителям небольших городов.