Странники, в отличие от представителей других старообрядческих течений, не занимались открытой политической деятельностью и не вступали во взаимодействие с имперскими чиновниками в надежде повлиять на свое положение. Это выделяет их среди других позднеимперских религиозных движений, например татар-ваисовцев, в этот же период пересобравшихся из апокалиптического движения в религиозно-политическое441. Однако это не значит, что герои этой книги не стремились упрочить свое положение в пространстве за пределами страннического. Это подтверждается как самим фактом более или менее открытой капиталистической деятельности, так и, например, тем, что странники все-таки озаботились о своем образе в глазах «испорченного Антихристом» мира.

26 сентября 1911 года в ярославской газете «Голос» была опубликована короткая заметка под заголовком «Странники». Заметка начиналась со следующего наблюдения:

Среди местных последователей секты странников в последнее время стали замечаться некоторые совсем не страннические желания со стороны руководителей секты442.

Далее автор утверждал, что, несмотря на декларируемое отречение от мира, один из руководителей «секты» впал в соблазн и убедил странников построить мельницу. Странники зарегистрировали мельницу как собственность одного из мирян, но реальный контроль над финансами осуществляет этот самый руководитель. Репортер не приводил конкретных имен, сообщая лишь, что спонсор ярославских странников – местный фабрикант П. (видимо, имелся в виду кто-то из Понизовкиных). Однако совершенно ясно, что речь в заметке шла о Рябинине и даниловской паровой мельнице.

Заметка была воспринята странниками очень болезненно. В тексте «Деяния собора в Вичугской стране», описывающем события, которые произошли два года спустя после публикации заметки, в числе других обвинений против Рябинина ему было вменено то, что он устройством мельницы «омрачил нашу славу», и приводилась сноска на статью в газете «Голос»443. В той же части документа корнило-федоровцы сокрушались, что благодаря Рябинину странник «вместо мироотречника оказался мукомельник»444.

Однако, если корнило-федоровцам оставалось лишь сокрушаться об омрачении собственной славы в глазах окружающего мира, мельники оказались готовыми бороться за собственное паблисити. Так, именно тогда увидели свет рассчитанные на широкую публику книги, изданные странниками в 1911 и 1916 годах в Казани. Первая из них, сочинение «Струя», написанное неким С. В. Петровым, было в большей степени посвящено апологии странничества в противовес другим старообрядческим толкам445. Однако то, что некоторое место в работе было уделено опровержению домыслов о революционно-политическом характере странничества и доказательствам его «чисто религиозной» сущности446, говорит, что труд был адресован не только читателю-старообрядцу.

Другая подобная работа – книга «Живущие о Христе всегда ненавидимы», подписанная «убогим и грешным старцем В-лий», автором, вероятно, близким к Рябинину, и изданная в 1916 году В. В. Климиным, благодетелем, на которого был документально оформлен дом Рябинина в Данилове447. Этот труд уже полностью посвящен методичному опровержению слухов о религиозном движении – от «красной смерти» до невьянского убийства, якобы совершенного Рябининым448.

Конечно, это самооткрытие странников общественности может показаться очень скромным по масштабам. Однако включение в публичную сферу представителей маргинальных религиозных групп могло идти самыми разными окольными путями449. Например, Николас Брейфоль на примере бакинских молокан показывал, как в 1892 году борьба за строительство и регистрацию здания для молитвы велась не столько за обладание зданием как таковым, сколько за символическое включение в общественную сферу города, поскольку молокане, согласно их доктринальной логике, не нуждались в специальном здании для отправления религиозных обрядов450. Поэтому, вслед за Брейфолем, кажется уместным также рассматривать эти попытки странников оправдать себя в глазах читающей публики как стремление войти в публичную сферу.

Подобные интервенции странников в пространство публичной сферы невозможно представить себе до 1910‑х годов. Однако странники открывались миру разными путями. Включенность в экономическую деятельность, интегрировавшая их в пространства за пределами страннического, привела к тому, что они осознали себя и частью общей имперской публичной сферы. В таких условиях они сделали попытку порвать с внешней дискурсивной объективацией, заявив о своей субъектности и намерении влиять на дискурсы о себе.