На электростанции Стоукс открыл глаза.

Он дежурил, проверял работу генераторов и бойлеров. Как обычно, он задремал в контрольной рубке.

Но что-то его разбудило.

Какой-то скрежет.

Стоукс не пошевелился. У него возникло ощущение, что он не один. Кто-то здесь был и наблюдал за ним.

Он вышел из рубки. Работал генератор № 3, создавая фоновый шум. На станции было четыре дизельных генератора «Катерпиллер». Работали они попеременно. Когда работал один, можно было проводить техническое обслуживание других. Если отказывал один, имелось еще три плюс один аварийный генератор в куполе.

Стоукс прошел мимо ряда генераторов и вышел в коридор. Закрыв за собой стальную дверь и отрезав шум генератора, он прислушался. Он чувствовал, как глухо бьется сердце.

На станции было очень, очень тихо.

Даже снаружи не выл ветер и не скрипели стены. Абсолютная тьма и тишина окутали станцию «Полярный климат» снаружи и изнутри. Стоукс продолжал прислушиваться, но ничего не слышал.

Неожиданно его охватил безумный страх, что станция пуста.

Все ушли, и он остался один.

Один.

Это нелепо. До купола всего две минуты ходьбы. Он может включить радио и поболтать с Крайдерманом или с Харвом в рубке связи. И все равно он никогда так не боялся изоляции, не чувствовал себя таким уязвимым.

Стоукс глубоко вдохнул. Электростанция – большое сборное сооружение, и помещение для генераторов находилось в его центре. Были еще складские помещения, бойлерная и несколько офисов, которые зимой не использовались. Вокруг всего строения тянулся кольцевой коридор.

Ничего не изменилось.

Снова раздался этот звук.

Скр-скр-скр.

– Словно крысы в стенах, – произнес Стоукс вполголоса.

Нет, в Антарктике нет крыс.

Слушай.

Что-то здесь есть.

И оно приближается.

Оно двигалось по коридору, что-то огромное, грубое и злое. При дыхании оно издавало влажные свистящие звуки. И когда останавливалось, вынюхивая Стоукса, как гончая осеннюю крякву, с плеском и шлепаньем с него спрыгивали какие-то твари.

Ты совсем спятил, чувак.

Он включил свет и прошел по коридору, огибая центральное помещение. Ничего и никого. Он зашел в бойлерную, проверил все шкалы и датчики, осмотрел сеть труб.

Раздался гулкий стук.

Наверху, оно там, наверху.

В двадцати футах над головой проходил мостик, с которого можно было осматривать трубы. Но там никого не могло быть. Тем более в это время суток.

Но Стоукс слышал там что-то.

Что-то там рыскало, царапаясь и скрежеща, передвигалось со звуком, напоминающим постукивание карандашей. Даже при включенном свете там было темно. Трубы закрывали Стоуксу обзор.

Сглотнув, понимая, что нужно взять себя в руки, он спросил:

– Кто там?

Тишина.

Затем… да, свистящий звук, звук капающей воды, хитиновый, как будто саранча трет лапки.

(вспомни)

Мысленно Стоукс видел это: что-то черное, агрессивное, сочащееся слизью, передвигающееся на тысяче тонких ножек.

(вспомнил?)

Он вспомнил. Боже, да, он вспомнил.

Когда Стоукс был ребенком, в окрестности стоял заброшенный дом-коробка, без окон, невзрачный. В нем почти тридцать лет никто не жил, он был серый, обветренный, покосившийся. Когда дул ветер, дом скрипел.

Нехорошее было место.

Особенно по ночам.

Когда проходишь мимо него – бежишь. Все дети так делали. Смотришь прямо перед собой и бежишь. Не останавливаешься, не смотришь на дом, потому что, если посмотришь, что-то посмотрит на тебя. Что-то сгорбленное, с красными глазами, с пальцами-когтями, которые мгновенно вопьются в тебя. Оно потащит тебя по этим прогнившим полам и унесет в какую-то заплесневелую комнату, где будет втайне пить твою мальчишескую кровь и пожирать твою мальчишескую плоть, упиваясь сладким молоком твоего ужаса.

Все дети боялись этого дома.

Стоукс боялся больше других.

И здесь, на дне мира, эта тварь наконец догнала его.

Со смутным, как во сне, ощущением реальности он подумал, сколько детей сожрала эта тварь за многие годы. Может, всех тех, чьи портреты печатали на пакетах с молоком[63].

Сколько детей заманила эта тварь в заброшенный темный дом-могилу, соблазнила сладостями и сказочными страшилками, скрывая свое подлинное лицо, прячась в заплесневевших, затянутых паутиной местах, поджидая возможности напасть? Дожидаясь, когда сможет показать свое разбухшее тело, множество ног, окровавленных ртов и миллиарды трупно-желтых глаз и наконец выбраться из какого-нибудь крытого прохода или сырого подвала, как в полуночном волшебном шоу из сундука фокусника… и схватить добычу.

Нежную, розовую, юную добычу.

Прижать добычу к своему скользкому волосатому туловищу, воняющему болотным газом и гнилой листвой, раскрыть свои многочисленные пасти, полные хирургически острых зубов и игл, с которых капает яд.

А потом… да, вскрыть эти теплые мешки с лакомствами, пронзить и прокусить, жевать и высасывать, не оставляя ничего, кроме крошечных изломанных хеллоуинских скелетов и лоскутов плоти, которые оно будет сшивать в лохмотья всеми этими иглами, заточенными на детских костях…

Дрожа и потея, Стоукс пытался успокоиться.

Это безумие. Я все еще сплю. Все это нереально.

И все же… это было реально.

«Это только у тебя в голове, – говорил он себе. – Это опасно, только если ты в это веришь, если позволишь себе поверить».

Но нужна ли зверю его вера, нужна ли вера топору, чтобы отрубить голову, или пуле, чтобы пробить череп? Да… нет… может быть.

«Чем сильней ты в него веришь, – прошептал в нем десятилетний мальчик, – тем сильней оно становится».

Это знают все дети, а взрослые только делают вид, что это не так. Чем сильней ты боишься, тем это опасней. Вера заостряет лезвие топора, отрубающего голову, вера становится порохом, который выбрасывает пулю, пробивающую твою голову.

А Стоукс боялся.

И зверь был реален.

Зверь знал, где он.

Зверь был там, наверху, ждал, капая слюной, и его желудки – да, у него их много – урчали в ожидании того, что скоро пожрут. Как голодный, ждущий сытный обед, зверь наслаждался каждым мгновением ожидания, точил зубы и гладил разбухшее брюхо. У зверя были злобные ярко-желтые глаза. Сейчас он спускался по лестнице, и его многочисленные ноги скрежетали на металлических ступенях.

Вспотевший и дрожащий – его бросало в жар и холод, – Стоукс открыл рот, чтобы закричать, но из него вырвался лишь скрипучий хрип. Стоукса парализовало. Он изо всех сил пытался восстановить чувствительность конечностей, насытить мышцы кровью, но результатом была только тупая боль в руках и ногах.

Тварь схватит его. Теперь он это понимал.

Черная и волосатая, она приближалась к нему. Не паук, а паукообразное существо с телом, только напоминающим паучье. Тварь была огромна, ее разбухшее тело было слеплено из «кожуры» десятков и десятков мертвых, выпотрошенных детей. Ее ноги представляли собой узкие решетки из детских скелетов, завернутых в грязный рваный шелк и склеенных паучьей слюной, ее брюхо состояло из бесплотных лиц, которые клацали зубами и кричали.

Тварь нависла над Стоуксом, все ее рты с оскаленными острыми зубами открылись, готовые расправиться с ним, и он почувствовал гнилое зловоние ее дыхания.

– Стоукс, – произнес голос.

Он повернул голову и увидел, что кто-то стоит в дверях бойлерной. Вначале он подумал, что это Гвен Кюри… потом был уверен, что это Зут, потом – Кэсси Мелоун. Но это были не они. Это была другая женщина, неотчетливая, с серьезным бледным лицом, со светящимися желтыми глазами.

– Быстрее, Стоукс! Пока оно не схватило тебя! – сказала она, и ее голос прозвучал как-то странно. – Пойдем! Мы спрячемся. Оно не найдет нас.

Хоть Стоукс и знал, что это неправильно, как и все остальное, он побежал к ней, и она взяла его за руку своей, дряблой и теплой. Потянула по коридору в складское помещение. Закрыла дверь.

– Что… – начал он.

– Тш-ш-ш! Оно тебя услышит…

Он притаился в темноте, женщина – за ним. От нее исходил резкий неприятный запах – горячий запах брожения, словно корзину слив оставили гнить в темном сыром месте.

– Теперь все будет хорошо, – пообещала она хриплым шепотом. – Только ты и я…

Он не слышал зверя.

Слышал только влажные, чавкающие звуки: женщина облизывала губы.

Рваный, слизистый звук ее дыхания.

Только свет ночника разгонял темноту. Стоукс видел на стене свою тень и тень женщины за ним. Он наблюдал, как женщина раздувается, превращается в гротескную фигуру, и ее волосы извивались, как змеи.

Только тогда он понял, что его обманули.

Женщина рассмеялась с затаенной радостью.

Стоукс кричал не больше секунды, прежде чем ее зубы разорвали его горло и она омылась его кровью.