СТАНЦИЯ «КОЛОНИЯ»

Во тьме своей камеры Слим был не один.

Он никогда не был один. Даже в сознании у него не было такого понятия, как одиночество. Так было уже какое-то время, но, когда его привезли на станцию «Колония», стало хуже.

Он не помнил, как попал на «Колонию».

Он лишь искаженно, отрывочно помнил, какой была его жизнь раньше. Но знал, что сейчас она стала гораздо хуже. Было какое-то крушение. Самолет? Вертолет? Слим не помнил. Он там был вместе с другими и видел то, что лежало под брезентом. Что-то такое, что видело его, хотя в биологическом смысле было мертво.

С этого все началось.

Это было семя, которое расцвело в его тайном саду страха, ужаса и безумия. Здесь были сны и видения, странные навязчивые мысли… и лица, лица людей, которых он должен знать, но не может вспомнить. Все было неотчетливо. Единственное, что Слим по-настоящему понимал, – место, где находится.

Его камера.

Тьма.

И доктор Реллинг, конечно. Ее штат. Мужчины и женщины в белых халатах, которые привязывали его к столу и делали инъекции, иногда погружали в бак с теплой жидкостью… и постоянно задавали вопросы и заставляли рассказывать, что он видел.

Они хотели знать о плавучем месте, о месте между местами, о мире снов, где нет верха и низа или левого и правого… только движущаяся материя, и формы, и существа, ужасные существа, которым нравится играть с его мозгом. Там все было по-другому. Нельзя было ни к чему прикоснуться, ничего ощутить. Все было как дым. Предметы могли проходить друг сквозь друга.

Дрейфуя в этом эфире, он начал распадаться на части. Его атомы отказывались держаться вместе. Руки уплывали. Голова отделялась от тела. Хоть Слим был расчленен, он мог двигать своими оторванными, плавающими конечностями. А когда он закричал, крик вырвался не из его рта, а из какого-то далекого-далекого места.

Вот о чем хотели знать доктор Реллинг и ее люди.

Они хотели знать о существах, о Старцах, о Древних, хотя сами существа себя так не называли. Слово, которое они произносили своим жужжанием и писком, невозможно было перевести.

Технари Реллинг в белых халатах хотели знать, откуда пришли Старцы. Хотели знать, как они перешли из того мира в другие. Как они проходят через твердую материю и почему, когда умирают, их разум остается нетронутым – бесплотным и призрачным, но живым и организованным.

Но Слим не говорил им.

Старцы рассказали ему такое, что он не смел повторять. Они многое поведали ему о физике и математике, делающих это возможным. Слим закричал, когда они проникли в его разум своими холодными, скользкими мыслями и заставили видеть то, что видят они, чувствовать то, что чувствуют они, и понимать, как они понимают. Это было травмирующе… но он выжил.

Старцы сказали Слиму, что он выживет.

Однажды он станет таким, как они… одним из них. Но он не должен рассказывать Реллинг о том, что знает, потому что Реллинг еще не время это знать.

Слим вычеркнул все это из памяти, отказался вспоминать.

Но однажды Реллинг привязала его к столу и сделала укол, и ему пришлось вспомнить. И когда вспомнил, Старцы снова коснулись его. В основном немертвые, те, у кого не было тел. Реллинг хотела знать об улье, о миллионах глаз, а немертвые не хотели, чтобы она это знала… они прошли сквозь стены, и все погрузилось в голубой туман… дрожало, тряслось и рушилось. Их разумы были не индивидуальными, а словно клетки одного огромного мозга. Они могли уничтожить Реллинг и всю станцию, но не делали это.

Они наслаждались, глядя, как люди познают себя.

Они наслаждались тем, как люди постигают истину.

Но с этого дня Слим перестал быть Слимом. Он не стал частью улья, хотя погрузился в него и улей коснулся его, а когда такое происходит, ты не можешь оставаться прежним. Старцы вызывали у него отвращение… но он понимал их, как узник понимает тюремщиков. Они это делают, потому что такова их схема мироздания.

Но Реллинг?

Реллинг хуже.

Она человек, и она предает свою расу. Для Слима это делало ее еще более отвратительной, каким-то неприятным корчащимся существом, которое нужно раздавить.

Теперь он сидел один в темной камере, где его держала Реллинг.

Здесь не было ни света, ни звука. Даже стены были гладкие, безо всякой текстуры. Абсолютно никаких сенсорных стимулов. Реллинг называла это сенсорной депривацией. Когда вас не отвлекает то, что снаружи, вы принимаете то, что внутри вас, и выпускаете на свободу.

Другие были близко, Старцы, но предпочитали наблюдать и молчать. Поэтому теперь, когда они не толпились в его сознании, Слим мог вспоминать. Может, это были сны, а может – реальность. Казалось, теперь между ними мало разницы.

Он видел женщину, красивую молодую женщину с ярко-рыжими волосами. Она держала за руку маленькую девочку. Слим знал, что он с ними. Они шли по лесу, и у девочки была палочка; она говорила, что это ее волшебная палочка. Говорила, что может махнуть этой палочкой и заставить волшебные звезды падать с неба… одну, две, три. Женщина засмеялась, и Слим смеялся с ней, и девочка сказала ему, что хочет вместе с ним отправиться в темное место, на Северный полюс, а он ей сказал, что это не Северный полюс, а Южный и…

О боже…

(рэйчел?)

Это ты?

(рэйчел, рэйчел???)

Я помню, помню…

Нет… НЕТ… НЕ ЗАБИРАЙТЕ ИХ НЕ ЗАБИРАЙТЕ ИХ У МЕНЯ…

Жидкая теплая масса заполнила его разум, уничтожив все мысли, и Слим знал, что это Старцы: они не хотели, чтобы он это вспоминал. Но прежде чем все это было стерто, как стирают ластиком с классной доски… там было что-то, сильное и реальное, и оно приносило радость, и боль, и… он точно не знал, что еще. Знал лишь, что оно было цельное и чистое – и у него это забрали.

Теперь они приближались.

О, пожалуйста, не трогайте меня, не трогайте, только не снова, только не снова…

Слим знал, что это не призраки, не немертвые, а живые Старцы.

И сейчас они приближались.

Мозг прострелило болью, и Слим закричал. Порой они они касались нежно, безболезненно, а порой словно током били. Иногда их лапки были обжигающе холодными, иногда – обжигающе горячими.

Он слышал шелест их крыльев и мягкое, словно резина, скольжение подушечек по полу. Чувствовал исходящий от них резкий, тошнотворный запах.

В ушах зажужжали голоса, которые больно было даже слышать. Да, да, да. Он сделает то, что они велят. С собой покончит, если прикажут, только пожалуйста, пожалуйста…

Только бы ушла эта боль, только бы ушла эта боль, только бы ушла эта боль…

Слима обступили тени. Они проходили сквозь стены и сразу обретали плотность, но по-прежнему оставались тенями. Сбившиеся в группы, чуждые, жуткие тени. Живые, вязкие, дышащие. Он слышал хлопанье их кожистых крыльев и поскребывание конечностей. Да, вокруг него кружил хоровод искаженных темных фигур, и, почти уносимый горячим сухим ветром, слушая шелест крыльев, видя глаза и тянущиеся лапы, Слим закричал про себя:

«Я никому ничего не сказал… Они хотят все знать, Реллинг и остальные хотят… все знать, но я… НЕ… СКАЖУ… ИМ…»

И вот он уже стоит, хоть и не помнит, как вставал. Они окружили его, давя со всех сторон, и тьма, источаемая ими, была куда темнее, чем в камере. Эту тьму можно было даже ощутить, распознать и отшатнуться прочь.

Они коснулись Слима извивающимися лапками-усиками. И в этом прикосновении было что-то змеиное. Сейчас подползут, сейчас будет вспышка боли, вот-вот обовьют и удушат.

И глаза, эти красные-красные глаза, смотрящие и пронизывающие насквозь, бесплотные, бьющие током, осторожно, как скальпелем, вскрывающие психику и душу, обнажающие красную влажную плоть. Они питались его памятью, чистили душу, как луковицу, и вгрызались в самую мякотку, щупали ее, перебирали, насыщались ей, проникали в самое тайное и интимное, словно черви, роящиеся в трупе…

А потом они отстранились, и Слим потерял сознание, упав на одного из них. И эти гладкие лапки, то горячие, то холодные, помогли ему подняться. Он дрожал и стонал, он был теперь оторван от всего, что составляло его суть раньше, они пережевали и проглотили его воспоминания.

Слим почувствовал тошноту. Распад своей личности. Животный ужас и физическое отвращение к этим существам.

Он закрыл глаза, убеждая себя, что их не существует, но конечности, похожие на щупальца, схватили его и держали. Холодные как лед, источающие мерзкие, едкие выделения. Они были разумны, этого не отнять. К тому же в полной темноте их глаза ярко горели красным. Этот огонек словно взрезал пространство, ослеплял и лишал свободы воли. Эти мысли кружились в голове навязчиво, будто акулы, вкусившие сладкой горячей крови и кусающие пловца снова и снова, надеясь позже вернуться и полакомиться мясом, жиром, конечностями…

…выползающие из его глаз, как толстые, извивающиеся змеи, пахнущие мускусом и отвратительные. Ползающие в его мозгу, кусающие и жующие, они гнездились в тенистых уголках его мертворожденной души, откладывали яйца и заражали его своим потомством, и детеныши вылуплялись горячими дергающимися петлями, отравляя и загрязняя, плодя ядовитую жизнь и заполняя его собой, пока он не погрузился в них.

Погрузился в зеленое вязкое море, утонул в смертоносной безбрежности улья…

И когда его разум отравляли, когда из него вырывали кровавые куски, он слышал голос, кричащий наперекор гудящему центральному разуму всех их.

Меня зовут Слим, меня зовут Слим… Глен, Глен, Глен Ардозио! Я не часть вас! Я не часть того, что вы есть! Вы не можете забрать меня! Не можете завладеть мной! Я это я! Я! Я! Я ЭТО Я, И ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ЭТО СДЕЛАТЬ НЕ МОЖЕТЕ ЗАВЛАДЕТЬ ТЕМ ЧТО ЕСТЬ Я Я Я…

И потом, когда Слим вырвался на поверхность этого застойного грязного пруда, он открыл глаза и увидел, что он один. Он не оправился от того, что здравомыслящий человек мог бы счесть психическим групповым изнасилованием, просто сидел в темноте.

И медленно, очень медленно на его лице расплывалась гротескная и непристойная ухмылка, устремляясь к тому, чем Слим теперь был… белым, наполненным газом трупом, всплывающим на поверхность черного озера.