ПОЛЕВАЯ СТАНЦИЯ НУОАИ «ПОЛЯРИС» – В ПУТИ

29 марта

Как он и рассчитывал, Койл оказался в отряде спасателей. С ним были Хорн и Гвен, а также доктор Флэгг. ННФ ждал несколько дней, прежде чем начать спасательную операцию, но теперь выхода не было.

Несмотря на утренний час, было совершенно темно, и это была не темнота реального, цивилизованного мира, а полярная чернота, которая бесконечно темней любой ночи; ее невозможно представить себе, пока не увидишь сам. Хлопья снега и кристаллы льда вращались в лучах фар в бешеных вихрях, заставляя дрожать кабину «спрайта». За этими лучами была белая пустыня, бесплодная и враждебная.

Гвен сидела на переднем сиденье между Хорном, который вел машину, и скучающим Койлом. Но Гвен, казалось, наслаждается поездкой.

– Как хорошо, верно? – сказала она. – Меня с двух сторон стиснули мужчины. Маме это нравится.

– Только ты можешь здесь возбудиться, – сказал Койл.

– Это безлюдье, Ники. Дикая, яростная природа. У меня кровь бежит быстрей. – Хотя места было достаточно, она расставила ноги в красных брюках, коснувшись коленями спутников. – У меня идея. Вы, мальчики, хлеб, а я буду мясом. Получится отличный сэндвич с Гвен. Как вам такое?

Койл пожал плечами.

– Ну, я весьма голоден.

Хорн, как всегда, игнорировал ее. Для него большинство людей были неинтересны, потому что редко говорили что-то заслуживающее его пристального внимания. Он вполголоса выругался и наконец сказал:

– Прекрасное утро для поездки, Ники. Мне нравится.

– А чего ты ожидал? – спросил Койл.

– Перестань ныть, Хорн, – сказала Гвен. – Тебя не заставляли. Ты вызвался добровольно.

Хорн только хмыкнул, уводя «спрайт» по льду от «Полярного климата» и гор в глубину Полярного плато. Обычный компас на льду почти бесполезен, но у «спрайта» была система джи-пи-эс, которая приведет их прямо к дверям станции НУОАИ «Полярис».

Хорн сказал:

– Я вызвался, Гвен, потому что хотел быть уверен, что Ники доберется целым и невредимым. Решил, что так лучше, чем позволять вести какому-нибудь незрелому новичку. Ну, вроде тебя.

– Он хочет меня оскорбить, Ники? – довольно спросила Гвен. С начала сезона Хорн ее игнорировал. Но наконец она добилась от него внимания.

– Нет, он не оскорбляет тебя. Это был комплимент.

Гвен отбросила волосы на плечо.

– Я так и думала. Признайся, Хорн, ты совсем не беспокоился о Ники. Ты беспокоился обо мне. Ты с первого дня запал на меня.

Флэгг на заднем сиденье не обращал на них внимания, слушая в наушниках свои заметки. Хорн продолжал смотреть в ветровое стекло.

– Я бы замутил с тобой, Гвен, – сказал он наконец, – но, к несчастью, женщины в целом кажутся мне черными вдовами, и я не хочу, чтобы меня высосали досуха.

– Хороший засос никогда никому не вредил, – сказала Гвен. – Тебе надо попробовать как-нибудь.

– Я пробовал, дорогая, пробовал. Я был однажды женат. И у меня на шее до сих пор шрамы от ее клыков. Не говоря уже о других частях тела.

Койл про себя смеялся. Какая пара! Гвен – нимфоманка, а Хорн – убежденный нигилист. В ближайшем будущем ему не услышать свадебные колокола.

Хорн сказал:

– Позволь мне сформулировать это так, Гвен. Ты можешь сколько угодно играть роль лагерной шлюхи, но я знаю женщин. Знаю, каковы они. Они всегда чего-то хотят и редко успокаиваются, не получив это. Женщины любят игры разума. Женщинам нравится борьба за власть. Секс для них – лишь способ контролировать мужчин, способ овладеть ими. Ты можешь говорить, что хочешь секса без обязательств, но я в это не верю. Обязательства тебе нужны, чтобы манипулировать мужчинами. Нет, спасибо, я уже прошел через все это. Никто не завладеет мной, и никто не навяжет мне никаких обязательств. Секс – это игра во власть, которая ведет к отношениям, а отношения – это способ продать свою душу и получить взамен дерьмо.

Может, Гвен не поняла, что ее оскорбляют, а может, ей было просто все равно.

– Я не говорю об отношениях, Хорн. Я говорю о траханье.

Койл рассмеялся.

Хорн не выглядел довольным.

– Гвен, ты ведь спец по коммунальным услугам?

– Да. И что?

– Ты здесь для того, чтобы чинить, верно? Умывальники, увлажнители, печи?

– Да.

– Так вот, я не техника, которую ты можешь починить. Я сломан и полон горечи и ненависти. Лучше закрепи свой пояс с инструментами.

Она улыбнулась и бросила на Хорна непристойный взгляд.

– О, мама очень хорошо умеет обращаться с инструментами. Тебе надо как-нибудь проверить.

– Особенно если у них есть батарейки, – сказал Койл.

– Батарейки? Мама не пользуется батарейками. Она подключается сразу к главному источнику.

– Конечно. А почему бы и нет? Как только гасят свет, она к нему подключается. Верно, Ники?

– Нет, только иногда, – сказала Гвен. – Спроси у Ники. Мама дала ему несколько презентаций, которые он никогда не забудет.

Гвен очень старалась выглядеть нимфоманкой и делала это, как считал Койл, чтобы добиться прямо противоположной реакции: испугать мужчин. На станции привлекательной женщине жить трудно, и она решила действовать и отпугивать мужчин. Время от времени это доставляло ей неприятности, особенно когда мужчины были пьяны и обнаруживали, что она их просто дразнит, но, как ни удивительно, это часто срабатывало. Простая детская психология.

А Хорн?

Хорна объяснить было не так-то легко.

Мало что можно было о нем сказать, кроме того, что он очень хороший механик. Он не доверял людям. Нигилист, циничный и раздражительный. Койл его отлично знал, провел с ним несколько зимних и летних смен. Хорн не подходил ни под какие определения.

Однажды летом на «Мак-Мердо» Хорн открыто признался, что потерял веру в Бога. И поэтому решил, что должен создать себе свою религию. Если какой-то недоделанный писатель-фантаст вроде Рона Хаббарда[47] может придумать что-нибудь такое нелепое, как саентология, почему бы и ему не иметь свою религию? Он считал, что большинство религиозных людей в глубине души атеисты и становятся религиозными, чтобы компенсировать свой пессимистичный взгляд на мир. Поэтому разумно, что человек, не обладающий вообще никакой верой, сможет создать религию для себя и для таких, как он.

Хорн долго думал и придумал нечто под названием «ютилитология».

В ютилитологии можно поклоняться только неодушевленным офисным приспособлениям, таким как пишущая машинка, картотечный шкаф или факсимильный аппарат. И только в пределах офисного парка[48]. Он придумал такой лозунг: ЕСЛИ ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ ПОДВЕЛО – ЮТИЛИТОЛОГИЯ. Конечно, в Антарктике трудно найти офисный парк, поэтому Хорну пришлось расширить рамки своей религии. Он решил, что Ричард Берд, знаменитый исследователь Антарктики, станет святым покровителем ютилитологии и что где-то под ледяными просторами Южного полюса скрывается реликтовая популяция пингвинов, которую создали люди Эрни Шеклтона, скрещиваясь с императорскими пингвинами.

Вот каким чокнутым был Хорн.

В прошлом году на «Климате» Койл и Хорн решили совместно написать роман, который назывался бы «Задница цивилизованного мира: Дневник полярного разврата». В романе должно было рассказываться о знаменитой женщине, антарктической исследовательнице по имени Покатваталот, которую похитила шайка свирепых преступных пингвинов, заставивших ее заниматься проституцией в полярных борделях. После нескольких неприятных приключений в распутном мире пингвинов ее спасает смелый – и с хорошо подвешенным языком – администратор ННФ по имени Хард Тэк[49].

Все это лишь показывает, к чему могут прибегнуть скучающие и озлобленные умы и насколько искаженным было мышление Хорна.

– Вчера вечером ты приготовил очень вкусный ужин, Ники. Я всегда отличаю твои блюда от того, что готовят Ида и Бев.

– Ники славится своим бефстрогановом, – сказала Гвен.

Койл рассмеялся.

– Это точно. И не забывай об этом.

Гвен прижалась к нему.

– Мама любит мясо, особенно твое, Ники. – Она подмигнула ему. – Особенно твое.

Он сжал ее колено, а она схватила его руку и передвинула на свое бедро.

– Хватит, – сказал Хорн. – Боже, это серьезное дело. Эти люди, возможно, мертвы.

– Верно, – сказал сзади Флэгг. – Давайте вести себя как взрослые.

– Вы слишком много тревожитесь, доктор, – сказала Гвен.

– Думаю, у нас есть чертовски веские причины для тревоги.

Гвен покачала головой.

– Это не по мне. В жизни слишком много плохого, чтобы беспокоиться о том, что, может, еще не произошло.

Койл улыбнулся. Практичность Гвен была бесценна.

К этому времени они ехали уже больше часа. До станции НУОАИ «Полярис» езды – около девяноста минут. Опасная прогулка. Все четверо были в КЧХП, но парки расстегнули, потому что в кабине было шестьдесят восемь градусов тепла[50]. Но достаточно небольшой поломки, чтобы превратить поездку в борьбу за выживание. Снаружи было минус тридцать, но ветер доводил до минус пятидесяти[51]. В таких условиях человек способен продержаться не больше нескольких часов, даже в полярном костюме.

– Мы должны быть близко, – сказал Флэгг.

В свете фар «спрайта» видна была только бесконечная протяженность слежавшегося за века снега, иногда проступал голубой лед.

Хорн взял микрофон радио, откашлялся.

– «Полярис-один». «Полярис-один». Говорит «спрайт-два», – сказал он, используя в качестве кодового имени номер «спрайта». Он был «номер два» просто потому, что на «Климате» было два «спрайта» и три «снежных кота». – «Полярис»… вы меня слышите? Это «спрайт-два» с «Полярного климата», направляемся к вам. Расчетное время прибытия – через десять минут. Вы это слышали?

Ничего, кроме помех.

Хорн попробовал снова.

– «Полярис-один», говорит «спрайт-два». Вы меня слышите? Повторяю: вы меня слышите, «Полярис»?

Снова помехи.

Никто не слышит.

Хорн покачал головой.

– Технология, этот великий белый бог, снова подвела.

– Дай мне, – сказала Гвен, но микрофон не взяла.

– Бери, – сказал Хорн, протягивая микрофон.

– Я не сказала, что хочу микрофон. – Она подмигнула Койлу. – Я сказала только «дай мне».

Койл снова рассмеялся.

– Гвен, Гвен, Гвен. Тебе пора прекратить это дерьмо, девочка. Если будешь продолжать в том же духе, привлечешь не то внимание. Кончишь тем, что тебя изнасилуют и выбросят в сугроб.

– Обещания, обещания. – Она взяла микрофон у Хорна. – «Полярис-один». Говорит «спрайт-два» в пути с «Полярного климата». Вы меня слышите? Вы меня слышите? – Она потрясла микрофон. – Мы в пути. У нас в меню кое-что горячее. Остатки бефстроганова или минет. Что хотите сначала?

Койл отобрал у нее микрофон.

– Гвен, боже. У Хоппера случится припадок, если он услышит это. – Он проверил радио. Вроде все работает. Джи-пи-эс сообщил, что они в нескольких минутах. Будь светло, они бы уже увидели станцию. – «Полярис-один»? «Полярис-один»? Давайте, народ, проснитесь и пойте. Говорит «спрайт-два» с «Полярного Климата». Вы меня слышите? Вы меня слышите?

Помехи. Мертвый эфир[52] – и ничего больше.

Конечно, никто не удивился. Уже несколько дней от станции НУОАИ «Полярис» – только тишина и мертвый эфир. Была надежда, хоть и небольшая, что у них какие-то технические неполадки и что, когда «спрайт» подойдет ближе, связь восстановится.

Но увы.

За кабиной прыгающие лучи «спрайта» показывали белое запустение Полярного плато, с ползущими сугробами и ледяными кристаллами, с воющими снежными вихрями. Если не считать редких полей с вырезанными ветром застругами, похожими на застывшие океанские волны, ландшафт выглядел как огромная монотонная протяженность мрачной пустоты.

– Через пять минут должны увидеть, – сказал Хорн.

Радиосвязь на льду часто подводит, но Койл уже начал чувствовать легкую дрожь в животе. Такое чувство бывает, когда сиденье на колесе обозрения качается туда-сюда и возникает ужасное ощущение невесомости и последующего неизбежного падения. Гвен плотнее прижалась к Койлу. В полутьме кабины ее глаза казались огромными и влажными.

Она больше не шутила.

Для юмора, надежды, веселья здесь больше не было места.

Альтиметр в кабине показывал, что они на высоте в одиннадцать тысяч футов над уровнем моря, что означало, что они в самой высокой точке Атлантического купола и очень близко к лаборатории «Полярис».

– Вот, – сказала Гвен. – Вот оно.

Все увидели то, что осветили фары «спрайта»: отмеченный флагами периметр, за которым были путаница дорог, летящий снег, вращающиеся кристаллы льда и тени, которые словно двигались по собственной воле.

Ветер стал сильней, он дошел до сорока узлов и мстительно швырял снег на «спрайт». Машина раскачивалась на гусеницах, противоположные порывы грозили опрокинуть ее или смести со льда. Это был результат ужасных катабатических ветров[53] с плоскогорий Трансантарктики со скоростью и плотностью, позволяющими преодолевать силы тяготения; на плато с этим приходилось считаться.

– Сильно дует, – сказал Хорн вполголоса.

Он включил прожектор на кабине, и ночь превратилась в день – почти.

Ледовая дорога закончилась широкой поляной, на которой находилась лабораторная станция НУОАИ «Полярис». Это был автономный сборный корпус, похожий на длинный оранжевый ящик. Летом его целиком привез вертолет Сикорского, и его закрепили на льду. Кроме этого корпуса, были только помещения для запасного генератора и несколько модульных пластиковых складских помещений. Больше ничего.

В корпусе было темно.

– Кажется, слишком тихо, – сказала Гвен, в ее голосе звучала растущая паника.

Лицо Хорна, как всегда, оставалось бесстрастным.

– Может, пошли прогуляться.

– А ты что думаешь, Ники?

Койл настороженно смотрел на заваленный снегом корпус, ему не нравилась эта картина опустошения.

– Если они пошли прогуляться, – сказал он, – надеюсь, это не та прогулка, в которую ушли все с «Маунт Хобба».