28 марта

Ночь за ночью одно и то же: стоило Койлу закрыть глаза, как он видел пришельцев. Он никогда не видел их своими глазами – и не хотел увидеть, – но слышал достаточно описаний (и видел рисунки Слима), поэтому в его сознании легко возникали образы этих тварей. И он думал о том, что сказал Лок: неужели эти образы всегда были в его сознании… и лишь ждали подходящего момента, чтобы всплыть на поверхность?

Они преследовали его во сне, хотя спал Койл мало.

Обычно на ночь приходила Гвен, но даже она не могла заставить его забыть о растущем страхе не только за себя, но и за все человечество.

За день до начала поисково-спасательной операции температура была минус тридцать, и от резкого ветра дребезжали стекла. Ничего необычного. Готовя завтрак для команды: он жарил бекон, варил кофе, смазывал оладьи черничным вареньем, – Койл смотрел на собирающихся, стараясь понять, испытывают ли они то же, что он.

Казалось, нет.

Бив проводила еженедельную проверку холодильников, напевая песенки из репертуара The Young Rascals и вспоминая беззаботные дни 60-х. Ида нарезала фрукты, но только потому, что Бив заставила ее это делать. Гат пришла со своей обычной утренней расчистки снега, жалуясь, что ее дочь снова сошлась со своим бывшим. Появился Хоппер с восклицанием, как ему нравится по утрам запах бекона. Особый Эд сидел в углу, ел тост, пил кофе и просматривал свои отчеты. Хорн не пришел на завтрак, но и в этом не было ничего необычного. Он, вероятно, был в цехе тяжелой техники, возился со «снежными котами» и «спрайтами». Раньше ланча он никогда не показывался. Как и Лок. Когда наступала зима, Лок становился одержим генераторами, обхаживал их, как чересчур заботливая мамаша. Стоукс, Хансен и Кох всю ночь работали с бойлерами и сейчас спали. Гвен пришла с Зут. Крайдерман по утрам мучился от похмелья и способен был глотать только «Алка-Зельтцер». Как и доктор Флэгг. А Эйк редко покидал лабораторию атмосферных исследований.

Все казалось обычным. Нормальным.

Фрай и Дэнни Слим пришли вместе, они спорили о современном кино. Фрай говорил, что в хорошем кино обязательно должны быть револьверы и взрывы, а Слим отвечал, что это типичное американское мышление. Европейское и азиатское кино гораздо лучше, говорил он, потому что в нем насилие используется, только когда это необходимо для сюжета.

Фрай покачал головой.

– Видишь? Вот тут ты ошибаешься, Дэнни! Ты иностранец. Ты не мыслишь как американец, иначе ты бы любил взрывы. Разве я не прав, Гвен? – спросил он, садясь за стол, за которым сидел шабаш. – В хорошем кино должны быть взрывы и сиськи, верно?

Зут выглядела смущенной. Она посмотрела на Гвен, чтобы понять ее мнение. Гвен глотнула кофе.

– Да, взрывы, сиськи и хотя бы одна непристойная сцена в душе. Это не кино, если в нем нет секса под горячим душем.

– Видишь, Дэнни? Видишь, как ты облажался? – сказал Фрай. – Все потому, что ты иностранец.

– Но мы здесь все иностранцы, – сказала Зут.

– Верно, милая, но Слим иностранец везде, где бы ни оказался.

Слим подергал себя за усы.

– О, я понял. Мои родители китайцы, поэтому я иностранец. Если я иностранец, то ты тоже, Фрай.

– Нет, черт возьми. Я не иностранец. Я американец.

– А кто были твои родители?

– Англичане. Оба приехали из Ливерпуля после войны. Я однажды съездил в Ливерпуль, встретился со своей кузиной Бонни. Мы с ней пили пять дней. Вот что мне нравится в ливерпульцах. Когда дело доходит до выпивки, они относятся к этому серьезно. Я их уважаю за это.

Такое нетерпимое, невежественное поведение было очень характерно для Фрая. Истинный «синий воротничок».

Когда утром, оторвавшись от Гвен, Койл встал с кровати, все внутри у него было туго стянуто, как корсет, но теперь постепенно начало расслабляться. Может, Лок чокнутый. Вычеркнуть «может». Он чокнутый. Но это не означает, что он не прав.

Харви утром, как всегда, пришел с красным лицом, распространяя запах виски. Маленький, хриплый и очень энергичный, он направился к Особому Эду со своим ежедневным списком жалоб. Но сегодня это было что-то особенное. Он стоял перед Эдом, подбоченясь и оскалив зубы.

– Кто-то украл мою банку для мочи, – сказал он. – Кто-то украл ее, и я хочу, чтобы мне ее вернули.

Несколько человек захихикали.

Банки для мочи держали в спальнях, чтобы не ходить по ночам в туалет. Некоторые считали это оскорбительным и отказывались ими пользоваться, но рано или поздно привыкали.

– Ее не было, когда ты проснулся? – спросил Особый Эд совершенно серьезно, как всегда при самых нелепых жалобах. Он даже приготовился записывать.

Харви хмыкнул.

– Нет, банка была, но не моя.

Смех стал громче.

Особый Эд оставался невозмутим.

Это очень серьезное дело с возможными международными последствиями, как можно было понять по выражению его лица. Все такие дела должны быть записаны. В подобном Особый Эд был хорош. Прошлым летом он был на «Климате», и Койл помнил, с каким рвением он пытался отыскать возмутительного Загадочного Курильщика в Душевых или отвратительного Ночного Вора Чашек Кофе, как он решал очень неприятный спор двух главных помощников. ГП № 1 не нравилось, как ГП № 2 на нее смотрит. Но так как это выводило ГП № 1 из себя, ГП № 2 просто не мог на нее не смотреть. ГП № 1 несколько раз была доведена до слез, а ГП № 2 просто сказал: «Что? Боже, да я просто смотрю на нее». Так как Особый Эд никак не мог поймать ГП № 2 за этим занятием, ГП № 1 взяла это дело в свои руки и сделала видеозапись того, как ГП № 2 смотрит на нее. Это очевидное доказательство, решила ГП № 1. Но ГП № 2 сказал, что он просто смотрит в камеру и улыбается, и это совсем не значит, что он смотрит на ГП № 1. Особый Эд отдал распоряжение: ГП № 2 было запрещено не только смотреть на ГП № 1, но и разговаривать с ней.

Классический пример действий Особого Эда.

У него был просто прирожденный талант к абсурду.

Иногда бывали насильственные преступления такого типа, где даже он был бессилен. Таков был позорный случай прошлой зимой с Похотливым Клоуном. Он крал женское белье. Вскрывал замки на дверях спален и уносил трусы, оставляя порнографическую игральную карту.

Особый Эд был поставлен в тупик.

До сего дня, как и в случае с Джеком Потрошителем, личность Похотливого Клоуна остается противоречивой загадкой. В конце зимы в общей комнате был обнаружен впечатляющий коллаж из женских трусиков, увенчанный гигантскими леопардовыми трусами Гвен. «Бабушкино белье» Гвен было центром этого художественного экспоната. Как сказал Фрай, «эти трусы так велики, что на них, как на парашюте, можно безопасно спуститься с двадцати тысяч футов».

Так что именно здесь, в смехотворном лоне антарктической лагерной жизни, Особый Эд сиял ярче всех. Когда он не расследовал жалобы, он развешивал множество призывов. На них он призывал команду не развешивать неразрешенные постеры.

– Эй, – сказала Гвен, – можешь использовать мою банку, Харв. Но только сначала опустоши ее.

– Ха-ха-ха, как смешно, – сказал Харви. Он еще сильней покраснел. – Я знаю свою банку. Я никому из вас не доверяю, поэтому все свое отмечаю особым знаком, так что я знаю. Один из вас зашел в мою комнату и подменил.

– Подменил твой особый знак? – спросила Гвен.

– Нет! Мою гребаную банку для мочи! Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю! – Он подозрительно посмотрел на всех, лицо его так покраснело, что на его фоне светлые волосы казались белей изморози на окнах. – Мне нужна моя банка. Тот, кто ее взял, пусть сегодня же поставит у моей двери. Я не буду задавать вопросы. Но я хочу, чтобы мне вернули мою банку!

Фрай не выдержал.

– Эй, народ! – сказал он. – Это серьезное дело! Харв хочет, чтобы ему вернули его гребаную банку, и он не шутит. Пока банку не вернут, он не будет ссать!

– Заткнись, Фрай! – сказал Харви.

Фрай послал ему воздушный поцелуй.

Харви больше не мог этого выносить. Он выбежал из общей комнаты, поклявшись отомстить виновнику.

– Они хотят спровоцировать меня? – сказал он. – Пусть провоцируют. Поймут, когда я спровоцирую их в ответ!

Так бывает на всех станциях.

Мелкий вздор, глупое недовольство, инфантильное нытье, и над всем этим властвует недоделанная бюрократическая система, одобряющая сплетни, побуждающая указывать пальцами и серьезно расследующая самые нелепые жалобы, вместо того чтобы велеть жалобщикам заткнуться и браться за работу.

Койл видел много такого.

Однажды на станции «Полюс» был оператор тяжелой техники, ненавидевший гомосексуалистов. Он терпеть не мог геев и открыто призывал их уничтожить. Такой парень напрашивается на неприятности. Кто-то нарисовал на его любимой лопате цветы – конечно, анютины глазки[46], – и последовало полномасштабное расследование. Но это только подлило масла в огонь. Под дверь этому человеку стали подсовывать адресованные ему любовные письма и гомосексуальные романтичные стихотворения. Потом кто-то взломал аккаунт начальника станции и от его имени послал гомофобу порнографический имейл. Все это достигло кризиса, когда Фраю надоело нытье гомофоба и он назвал его «гребаным педиком».

Кадровик поговорил с Фраем о необходимости сдерживаться, пригрозив, что этот случай будет отмечен в его досье. Фрай сказал: «Отлично. Все равно этот гомофоб просто петушок порхатый».

Койл с облегчением убедился, что команда на «Климате» по-прежнему всего лишь кучка чудиков. Трансляция с Каллисто и исчезновение Кэсси Мелоун ничего не изменили. Казалось, все в порядке.

Вскоре все смеялись, ели и спорили, как обычно. Еда быстро исчезала, и Койл получил обычную порцию благодарностей и похвал. Все было абсолютно нормально. Никто не упоминал о странных происшествиях. Во всяком случае, Койл не слышал. Не говорили о станции «Маунт Хобб», о Каллисто, о возможном положении на станции НУОАИ «Полярис» и даже об исчезновении Кэсси. Хорошо это или плохо? Койл не знал. Он предпочел бы, чтобы все это обсуждалось, а не умалчивалось, как семейные тайны.

Но он не психолог. Как он может знать?

Судя по тому, что он видел, все было совершенно нормально. Отношения остались прежними. Много неприличных шуток, подколов, забавных рассказов о других годах. Обычная болтовня за завтраком, легкая и непринужденная. Никаких серьезных обсуждений. На станции «Полярный климат» все казалось обычным.

Койл позволил себе облегченно вздохнуть.

Он не знал, что это лишь затишье перед бурей.