СТАНЦИЯ «ПОЛЯРНЫЙ КЛИМАТ»

Летом на станциях очень много народа.

В комнатах, рассчитанных на одного, живут по двое и по трое. На большой станции, такой как «Мак-Мердо», по существу напоминающей город, есть настоящие спальные корпуса, как в колледжах. И комнаты распределяются в зависимости от того, кто вы и сколько лет провели на льду.

Конечно, администраторы и известные ученые получают лучшие условия, за ними идут ветераны-контрактники. Новички получают то, от чего отказываются другие. На таких маленьких станциях, как «Полярный климат», летом может быть очень тесно. У вас не только десятки и десятки контрактников, но и умники со всего мира прилетают, чтобы изучать микробиологию, палеонтологию, геологию, гляциологию, метеорологию и верхние слои атмосферы.

Сумасшедший дом.

Но зимой совсем другое дело. На станции работает неполная команда.

Летом на «Климате» бывало больше ста человек, зимой – двадцать пять. Так что даже новички, такие как Слим, получали отдельные комнаты, какими бы они ни были.

Когда Койл решил повидаться со Слимом, он пошел по коридору Д. Его собственная комната находилась в коридоре Б, по другую сторону купола. Он никогда не был в комнате Слима, но знал, что легко ее найдет.

И когда вошел в коридор Д, ему оставалось только слушать.

Слим был фанатом метала, он слушал оглушительную музыку, такую, что пол дрожал от ударных. Он не слушал хеви-метал, как Койл в потраченные впустую годы, такие группы, как Black Sabbath, Judas Priest или Iron Maiden; он слушал Arch Enemy и Slipknot, голоса вокалистов которых звучали так, словно Сатана выблевывает свои внутренности. Койл спрашивал, слушал ли он когда-нибудь AC/DC, но Слим сказал, что это для стариков. Что показывает, что даже хеви-метал не преодолел пропасть поколений.

Койл постучал в дверь, потом постучал снова.

Дверь Слима не открылась, зато открылась дверь дальше по коридору. Оттуда высунул лысеющую голову Харви. На его лице застыла типичная гримаса, как будто он откусил дерьмо и никак не может избавиться от его вкуса.

– Ники, – сказал Харви. – Скажи этому идиоту, чтобы приглушил этот мусор. Как я могу сосредоточиться с этой дьявольской музыкой? Я пишу письмо матери.

– Я поговорю с ним, Харв.

Харви закрыл дверь, ни разу не упомянув о масонах. Может, он решил, что масоны не любят метал, и это означало, что Слим не один из них.

Слим открыл дверь с таким одурманенным видом, словно в одиночку управился с бутылкой текилы. На нем была толстовка Atreyu с закатанными рукавами, так что были видны татуировки, некоторые из которых он набил себе сам.

Койл пытался заговорить, но это было бессмысленно в такой грохот: какой-то парень орал о том, что пора вытаскивать червей из задницы. Слим приглушил звук и пригласил войти.

– Я рад, что ты пришел, Ники. Хочу поговорить с тобой об этом дерьме.

Койл сел на кровать и посмотрел на стены. У Слима там висели фотографии групп и страшные снимки типа черепов и кладбищ, но теперь все это было закрыто рисунками, десятками рисунков. Одни были наклеены или приколоты на другие. Слим был хорошим художником, и некоторые татуировки на его теле об этом свидетельствовали.

Но к чему все это?

К чему эти многочисленные наброски городов на горных склонах, странных ландшафтов и безымянных монстров?

– Ты был занят, – только и сказал Койл, не зная, на что он смотрит, но все больше чувствуя себя как отец, который обнаружил в блокноте сына рисунки выпотрошенных обнаженных женщин. Эти рисунки тоже вызывали тревогу. Но он не мог понять почему. В них было что-то лихорадочное и кошмарное. Ненормальные, патологические рисунки, заставляющие думать, что разум, их создавший, тоже ненормален.

– Нам нужно поговорить, Слим, – наконец сказал он.

Слим кивнул, глядя на рисунки.

– Да, нужно, – согласился он.

Койл не обратил внимания на его слова.

– Когда мы возвращались с места крушения, у меня был разговор с тобой и с Хорном. Помнишь это? Помнишь, я велел вам забыть, что вы видели? Что было под брезентом. Ты сказал, что будешь молчать, но я слышал, что ты болтаешь об этом по всему лагерю.

Слим сел на кровать рядом с ним.

– Ничего не могу поделать, Ники. Правда не могу. – Он провел пальцами по пшенично-желтым локонам и по лицу, задерживаясь на многочисленных металлических шпильках в бровях, в носу и в губах. – Я не хочу этого делать, но не могу остановиться.

– Да, ты тут поднял шум, – вздохнул Койл. – А что ты говорил?

– О том, что видел под брезентом. Все.

– Это было очень глупо.

– Знаю. Я это знаю.

Койл только покачал головой. Чертов Слим был как щенок, которого невозможно приучить. С большими печальными коровьими глазами. Безобидный. Добродушный, доверчивый, но ужасно наивный. На «Климате» многие делали вид, что им не нравится этот парень, с его пирсингами, с дьявольской музыкой, с татуировками на руках, на ногах и на спине, с его пурпурными, или оранжевыми, или зелеными волосами… но это все ерунда. Слим был хорошим пацаном, он не мог не понравиться. К таким, как он, привязываешься. Может, весь этот боди-арт, и пирсинги, и дикий цвет волос отталкивали, но Койл понимал, что Слим лишь представитель своего поколения, воспринимающего мир, доставшийся им в наследство, как огромную выгребную яму массового производства, в которой личность веком информации превращена в серую бесформенную массу, в глобальную общину, где все везде одинаково. Татуировки, пирсинг, экстремальная музыка – просто реакция на это, способ сохранить свою индивидуальность, поднять свой кулак против всех и закричать.

Койлу Слим нравился.

Он понравился ему с первой встречи, потому что был теплым, честным и открытым. Парень был моложе его на двадцать лет, и иногда Койл испытывал к нему отцовские чувства. Эта мысль не была ему неприятна. Из них получились бы очень непохожие отец и сын. Койл был коренастым брюнетом с густыми волосами, коротко подстриженной бородой и румяным от вечного холода лицом, а Слим – худым, бледным и светловолосым. Однако что-то их связывало.

Слим сидел рядом с ним минут пять, и Койл ждал, пока он раскроется, как устрица, и покажется жемчужина. И он так и сделал.

– У меня не было выбора, Ники, – сказал он наконец. – Я… после того как я это увидел, все изменилось. Я не могу выбросить это из головы. Я вижу это во сне. Не могу думать ни о чем другом.

– Ты рассказал Локу.

– Да. И он мне рассказал нечто такое, что все объясняет.

– Еще бы.

Койл посмотрел на рисунки на стене, потом на Слима. Тревога в нем росла как на дрожжах.

– Расскажи мне об этом.

Слим опять сказал, что не может ничего с собой поделать.

И он действительно не мог.

Он был зациклен на этой твари под брезентом. Он должен был рассказывать людям. Не мог молчать, иначе сошел бы с ума. Сны начались в первую же ночь, но они отличались от снов, которые Слим видел раньше. Он видел эту тварь, этот ужас с бочкообразным телом и красными ухмыляющимися глазами на отростках… и других таких же. Он видел их плавающими в глубоком зеленом океане и летящими над необычными зубчатыми крышами, которые, как ему казалось, были частью средневекового города, какой можно увидеть по телевизору. Он видел, как они жужжат вокруг мегалитов, таких как в долине Бикон или на Каллисто, жужжат, как осиный рой, собираются и летят вместе. Иногда он видел стоячие камни в других местах, в лесах, в пустынях, в долинах, и эти твари были там, и люди собирались вокруг, пели на языках, которые он никогда раньше не слышал, но почему-то они казались знакомыми.

– И этот город, Ники, – сказал Слим, пытаясь облизать губы сухим языком, – я вижу почти каждую ночь. Он очень высокий и причудливый. Как те мегалиты, только больше. Он состоит из башен, и пирамид, и шпилей, и кубов… чувак, не знаю, из чего еще. Но он черный и страшный… и наклоняется так, словно вот-вот упадет. Я вижу его на горах, и под водой, и в других местах… вроде других планет, где небо пурпурное, или коричневое, или иногда красное. И эти твари всегда там. Иногда они подо льдом, иногда зовут меня. Они хотят, о боже, Ники, они хотят, чтобы я…

– Чего они хотят?

– Хотят, чтобы я пришел к ним. – Он закрыл лицо руками и задрожал. – Думаю, я теряю свой чертов рассудок, чувак…

Слим начал всхлипывать, и Койл положил руку ему на плечо.

Он сидел и думал, чем может помочь этому парню, что может сказать, чтобы тот почувствовал себя лучше. Сны Слима были такие же, как те странные рассказы, которые ходили по лагерям Антарктики и существовали здесь с прихода людей. Очень старые истории, но после того, что случилось пять лет назад на «Харькове», они получили новый старт. Койл не любил думать об этой ерунде, но теперь, после всех этих происшествий, думал все больше и больше.

Оставив Слима сидеть на кровати, он встал и стал рассматривать рисунки.

Их вид заставил что-то внутри него бесследно исчезнуть. Плохо. Очень плохо. Город был изображен на дюжине рисунков, может и больше. Изображен в разной перспективе, с разного расстояния и даже сверху. Он цеплялся за горные склоны – которые выглядели подозрительно похожими на Трансатлантические горы, с их высокими черными пиками и снежными поясами, – как некий нарост: колонны и кубы, продолговатые строения и прямоугольные, сферы и расходящиеся шпили. Не похоже было на город, построенный людьми, скорее на какой-то фантастический улей насекомых. Что-то в этом городе вызывало у Койла жуткое ощущение дежавю, как будто он сам видел этот город во сне, и не раз.

Ну, и монстры.

Да, у них было бочкообразное тело, как сказал Слим, заостренное с обоих концов. У основания – длинные, похожие на щупальца руки и раздутые, как морская звезда, головы с красными глазами на придатках. Многочисленные отходящие от тела конечности напоминали усики или щупальца глубоководных моллюсков; эти щупальца разветвлялись, превращаясь во что-то вроде бескостных пальцев. Слим рисовал множество этих монстров. Они летали над кошмарным городом в горах, поднимались из глубоких впадин и отверстий, расправляя гигантские крылья.

Больше всего тревожили Койла рисунки, на которых как будто изображался город изнутри. Здесь тварей сопровождали люди. Только эти люди выглядели почти как обезьяны. Их держали в клетках, подвешенных на проводах; они толпились в глубоких ямах и плавали в огромных сосудах с жидкостью. На одном из рисунков женщина была привязана к столу, и твари, похоже, вскрывали ее.

Хватит.

– Вот это тебе снится? – наконец спросил Койл.

Слим кивнул.

– И это снится тебе после крушения вертолета?

– После того как я увидел эту тварь, Ники. Она не выходит у меня из головы. – Он потер усталые, покрасневшие глаза. – Ты не знаешь, каково это. Не можешь знать. Когда я увидел эту тварь… знаешь, она как будто увидела меня. Она словно смотрела на меня, смотрела в меня. Как будто она меня знала. А может, я знал ее. И я думаю, так оно и есть. Она знает обо всех нас.

Он тяжело дышал. Койл встал и начал его успокаивать. Слим был ужасно худой, бледный, дрожащий, и глаза его были как открытые раны. Если когда-нибудь Койл видел одержимого, то это был Слим.

– Я говорил по радио с женой, Ники.

– И что?

– Я рассказал ей об этом. Рассказал обо всем, что случилось, о крушении и о твари под брезентом.

Койл снова вздохнул. Глупый поступок. Очень глупый. ННФ прослушивает все сообщения из лагерей. Никаких тайн, просто таково их правило. Слим открыл зловонную банку с червями.

– Будут неприятности, Слим. ННФ, вероятно, больше не пригласит тебя.

– Думаешь, меня это расстроит, Ники? Да я и за чертов миллион долларов сюда не вернусь. Лучше буду развозить бургеры или копать канавы. Весь этот континент проклят. – Он несколько раз быстро вдохнул и выдохнул. Глаза его остекленели. – Знаешь, что сказала мне жена? Что она тоже видит во сне этот город. А знаешь, что еще хуже? Что еще, черт возьми, хуже?

– Слим, спокойней. Все в порядке.

Но все не было в порядке.

Слим был почти вне себя, глаза его блестели, он оскалил зубы, как собака, готовая укусить.

– Не знаю, что происходит. Не знаю, почему жене снятся эти города. Это безумие. Но хуже всего, что моя дочь, моя четырехлетняя дочь принесла домой из школы рисунки. Нет, не города. Тварей. Она увидела их во сне и нарисовала. И что я должен делать? Я застрял здесь, и происходит то, что не должно происходить… что мне, черт возьми, делать?

Койл не знал.

Но начать нужно было с медицинского отсека, и именно туда он отвел Слима. К доктору Флэггу, чтобы тот вколол успокоительное. И самое плохое: Слим продолжал бредить, и ни один человек не спросил почему и не предложил помочь. Все отводили взгляд, будто ожидали этого и радовались, что это не они.