СТАНЦИЯ «ПОЛЯРНЫЙ КЛИМАТ»

21 марта

Простое любопытство, а не что-то иное привело Койла в общее помещение, где все собрались, чтобы смотреть трансляцию НАСА с аппарата «Кассини-3» у Каллисто. Как можно не интересоваться этим? Этой зимой с ними был профессор Эйк из обсерватории «Хэйстек» Массачусетского технологического института. Он был специалистом по физике атмосферы и почти все время проводил в лаборатории, изучая ионосферу средних широт, магнитосферу и измеряя термосферу. Всякие такие захватывающие вещи.

Эйк рассказал Койлу, что поверхность Каллисто – очень неприятное место, холодное, темное и неприветливое. Это второй по величине спутник Юпитера и третий по размерам во всей Солнечной системе. Если не считать огромных метеоритных кратеров, поверхность у него в основном ровная, возможно покрытая паковым льдом, под которым находится соленый океан.

– По земным стандартам, это просто ужасное место, – говорил Эйк. – Свыше двухсот градусов ниже нуля[28] и опустошается мощным магнитным полем Юпитера, что создает бурю заряженных частиц и необычные электрические потоки на поверхности. И не забудьте насыщенный аммиаком океан подо льдом. Не совсем Палм-Бич[29], Ники.

– Думаете, там есть жизнь?

Эйк только пожал плечами.

– Возможно. Но если есть, она должна быть микроскопической и очень необычной.

Общее помещение было забито.

Расставили стулья, и Ида разморозила пиццу и приготовила попкорн. Бив просто сидела. Койл не вмешивался – пусть забавляются, – только с досадой думал о том, какой беспорядок они устроят на его кухне. Большинство присутствующих были пьяны или навеселе после излишеств вечеринки Каллисто.

Койл тоже немного выпил, но голова у него была ясная, и он ждал, когда на большом плазменном экране начнется трансляция. Он собирался напиться, но потом передумал. Не позволяло напряжение, которое постоянно усиливалось. Нервы его были натянуты как струна, и Койл все время думал о том, что они с Фраем обсуждали несколько дней назад, обо всех тех странных вещах, которые как будто происходят все чаще.

Если что-то происходит, Ники, мы скоро узнаем.

Именно это и тревожило сейчас Койла.

Он сидел с Фраем и Дэнни Шином, геологом, все трое понемногу пили.

– Это просто поразительно, – сказал Шин, делая глоток «Роллинг Рок»[30]. – Я говорю о том, что у вас, ребята, есть время об этом задуматься. О том, что все это значит.

– А что это значит, Дэнни? – спросил Фрай. – Будучи ученым, может, ты объяснишь такому тупице, как я?

Шин вздохнул.

– Это значит, что бо́льшая часть тебя стекла по ноге твоего дядюшки.

– Правда? Ну, тогда у нас есть кое-что общее, потому что бо́льшая часть тебя стекла по подбородку твоей мамы.

Шин рассмеялся и погладил усы, свисавшие с лица.

– Вот в чем твоя проблема, Фрай. Тебя не интересует ничего важного. Только тот вздор, что выходит у тебя изо рта. Наука для тебя ничего не значит.

– Ты прав, Дэнни. Я в нее не верю. Не верю с тех пор, как не сработали противозачаточные средства твоей матери.

Койл их не слушал. Их споры были непрерывны, как игра «Монополия». Эти двое всегда подзуживали друг друга. Но на любом собрании они сидели рядом. Поди разберись!

Койл разглядывал вырезанные из фольги и висящие над головой летающие тарелочки и звезды, учебные манекены доктора Боба, которые выкрасили зеленой краской, пририсовав большие глаза пришельцев, что делало их похожими на «Моего любимого марсианина»[31]. Фотографии большеглазых чудовищ из фильмов пятидесятых годов категории Б «Оно захватило мир» и «Вторжение обитателей летающих тарелок»[32], распечатанные и развешанные повсюду. Превосходил все это только вклад Лока – представление разных художников о других планетах и размытые изображения НЛО, не говоря уже о фотографиях мегалитов из долины Бикон, захвативших интернет. На одной из таких фотографий размером с фреску поверх всего была жуткая огромная надпись – вечный вопрос: «ОДНИ ЛИ МЫ?»

Койл пил свой коктейль, смотрел на собравшихся и пытался понять, чего они ждут от трансляции с Каллисто.

Хорн сидел один; как всегда на таких сборищах, он выглядел слегка довольным и слегка разочарованным. Ида и Бив расхаживали с тарелками, полными еды; они были похожи на наседок, стремящихся накормить голодные клювы. Хоппер, Особый Эд и доктор Флэгг заняли места в тылу. Все остальные разбились на группы. Шабаш, состоявший из Гвен Кюри и остальных женщин в лагере: Гат, Кэсси Мелоун и миловидной главной помощницы по имени Линн Зутема, которую все называли Зут, – вел беседы; Лок был окружен импровизированной группой, слушавшей его рассказы об НЛО. Слим держался шабаша и пил текилу с Кэсси и Зут. Команда ФЕМК[33], состоявшая из Коха, Крайдермана, Хансена и Стоукса, за своим обычным столом слушала циничные шутки Крайдермана. Гвен трясла шейкер с мартини, груди ее покачивались под футболкой, на которой было написано: «Я ЛЮБЛЮ АНАЛЬНЫЕ ЗОНДЫ». Харви был один, он смотрел по сторонам в поисках масонов. Каждый раз, перехватывая взгляд Койла – Койл очень старался этого не допускать, – Харви заговорщицки улыбался и быстро переводил взгляд на одного из членов команды, как бы говоря: «Да, это он, Ники. Один из них. Это видно по его глазам».

Особенно подозрительно он посматривал на группу ФЕМК.

Здесь были все, а почему бы и нет? Накануне солнце зашло в последний раз, и воцарилась тьма. Начиналась долгая полярная ночь.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Фрай? – сказал Шин. – Ты просто невежда.

– Может, я и невежда, но не настолько, чтобы не признавать свои ошибки. В отличие от некоторых знакомых мне яйцеголовых.

– О да, опять это дерьмо. Мы против них. Ученые против рабочих.

Фрай допил пиво.

– Вот тут-то и кроется твоя проблема, Дэнни. Ты считаешь, что вы, умники, всем здесь заправляете. Но это не так. Если бы не такие ребята, как я, которые держат вас в тепле, кормят, следят, чтобы у вас был свет, а вода текла из крана… где бы вы были?

– Я никогда не говорил, что мы всем заправляем. Я говорил только, что парни вроде тебя оказывают поддержку. Вот и все. Вы следите, чтобы мы могли делать наше дело.

– Тут ты чертовски прав. И никогда не забывай об этом.

– Этот парень готов спорить обо всем, – сказал Шин.

– А это что значит?

Койл перестал их слушать. Он научился этому на станции рано: ты сохраняешь здравый рассудок, игнорируя почти все, что происходит вокруг тебя. А здесь девяносто процентов происходящего представляло собой вздор, что облегчало такую задачу.

Койл подумал: неужели только он пытается связать все воедино, чувствует, что должно произойти что-то очень серьезное и зловещее? Он так не считал. Он знал, что Фрай тревожится. И Хорн, вероятно, тоже.

Осматриваясь, слушая разговоры, Койл испытывал очень странное ощущение: словно здесь витало напряжение, независимое от него. Люди слишком громко смеялись или слишком тихо разговаривали. Не могли сидеть спокойно, а когда улыбались, казалось, улыбки наклеены им на лица. Все были взвинчены. Время от времени Койл слышал смех, который звучал почти истерически.

Подошла Кэсси Мелоун, пьяная сильнее обычного, и села рядом с ним.

– Эй, Ники! А что, если мы перепихнемся, прежде чем начнется эта штука с «Кассини»? Что скажешь?

Гвен увела ее, поддерживая, чтобы она не упала. Кэсси пыталась показать груди.

– Эй, Гвенни! Он ведь хочет их увидеть. Он всегда смотрит на мое барахло. – Она рассмеялась. – Я сказала «барахло»? Ха-ха, зацените мое барахло!

Гвен усадила ее и почти села ей на колени, чтобы удержать.

Тут Хоппер встал, откашлялся и подул в свой чертов свисток.

– Внимание! Внимание всем! Выступает доктор Эйк. Послушаем, что он нам скажет. Я уверен, это очень важно.

Шин рассмеялся.

– Что курит этот парень?

– Не знаю, но тоже хочу! – сказала Кэсси Мелоун.

– Вероятно, то, что курила твоя мама, когда была тобой беременна, – сказал Фрай Шину.

Эйк подошел к плазменному экрану, висевшему на стене. Он был очкастым круглолицым маленьким человечком с коротко подстриженной бородой, делающей его похожим на Санта-Клауса. Это впечатление усиливали его гулкий раскатистый смех и привычка похлопывать себя по круглому животику.

– Леди и джентльмены, – сказал он, кивая и улыбаясь. – Я только что получил сообщение о зонде из Исследовательского центра Эймса в Калифорнии.

Гвен допила мартини и прильнула губами к уху Койла.

– Слышал, Ники? Он сказал «зонд».

– Ш-ш-ш! – сказал ей Койл.

Эйк огляделся.

– Трансляция через двадцать-тридцать минут. Но я подумал, что стоит предварительно коснуться миссии «Кассини-3» и, что еще важнее, зонда, который высадится на Каллисто.

Он не просто коснулся.

Следующие пятнадцать минут он подробно рассказывал о «Кассини-3», аппарате, исследующем и картографирующем Галилеевы спутники: Европу и Ио, Ганимед и Каллисто. Все они считались кандидатами на обладание океаном под поверхностью, и в этом океане теоретически могла быть жизнь. Вся эта операция, по его словам, послужит основой для будущих миссий: «Айс Клиппер», в которой будут взяты образцы поверхности спутников, и «Айс Пенетрейтор», в ходе которой с помощью термального зонда, или криобота, будет просверлена ледяная шапка спутников.

Все это было интересно.

Но когда Эйк перешел к устройству самого зонда, неустанно говоря о датчиках пыли и масс-спектрометрах, о счетчиках тяжелых ионов и визуализации плазменных волн, его почти перестали слушать. Кроме Шина и, возможно, Хоппера, никому не было дела до инфракрасного картографирования или исследования частиц, до молекулярной биологии и хемосинтеза. Как с компьютерами и мобильными телефонами: большинству все равно, как они работают, мало кто вообще способен это понять, лишь бы они работали.

Койл перестал слушать на середине и снова стал глядеть по сторонам.

Он посмотрел на стены с изображениями пришельцев, летающих тарелок и прочего, и его внимание сразу привлекли сделанные Локом снимки мегалитов долины Бикон. Фотографии были самые недавние, и, хотя воочию мегалиты Койл не видел, он знал, что их обнаружение – самый большой ящик Пандоры со времен расщепления атома.

Он смотрел на мегалиты.

Они в чем-то были похожи на Стоунхендж и другие такие же памятники, усеивающие Британские острова и Северную Европу, но камни из долины Бикон были гораздо сложней и крупней. Бесконечно сложней: мрачное скопление колонн и пилонов, высоких, наклонных, соединенных друг с другом и стоящих отдельно. Некоторые были приплюснуты сверху, другие поддерживали горизонтальные перекладины; некоторые вверху разделялись на множество острых изогнутых шпилей и лучей, делая все сооружение похожим на мертвое дерево-переросток.

В этих мегалитах в целом было что-то очень неприятное и тревожное.

Койлу не нравилось смотреть на них, но он смотрел. Разглядывал монолитный лес колонн, валов и паукообразных труб и не мог оторвать глаз. Его взгляд затерялся в этой путанице и безумной архитектуре, он будто притягивался, и в глубине сознания, в подвале первобытных теней ползало что-то черное и мрачное.

Нет, он не мог отвести взгляд; больше того, какая-то его часть не хотела это делать.

Его рациональный мозг не мог воспринять возможный смысл этого мегалитического лабиринта, понять, для чего он был сооружен. Но его спящий, сновидческий мозг, эта примитивная машина, которая, похоже, кроется в глубинах нашей психики, казалось, распознал, что это такое, осознал его цель, механическую и духовную. Творение мрачной красоты и невыразимой непристойности. На самом деле очень простая конструкция, с очень простой целью…

Да, его спящая и рациональная части мозга находились в световых годах друг от друга и не могли общаться, не могли найти общий язык.

А Койл застрял между ними, дрожа и желая знать все, но в то же время избегая этого знания.

Наконец он отвел взгляд.

– Ну хорошо, – сказал Эйк. – Трансляция начинается… приготовьтесь…

Койл резко вдохнул, почувствовал, как что-то переворачивается в животе. Сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

«Боже правый, – подумал он, – начинается…»