Этим вечером Фрай четыре раза всухую обыграл его в криббидж и обчистил в пятикарточный покер, лишив сорока долларов. Фрай был хорош и в покере, и в криббидже. В играх, где все зависело от случая и везения, удача всегда была на его стороне. Койл обычно давал бой. И тоже кое-что выигрывал. Но в этот вечер он был рассеян и в результате ушел с пустыми карманами. Когда он предложил другую игру, например семикарточный или «Румми», Фрай отрицательно покачал головой.

– Ты у меня на крючке, Ники. Я не против того, чтобы ты отдавал мне свои деньги и платил за мою выпивку, но, может, пора тебе достать голову из задницы и рассказать мне, что ты думаешь. Ведь что-то происходит, и я это знаю.

– Знаешь?

– Конечно. У тебя в заднице сидит клоп, и, кажется, пора его вытащить и раздавить. Ты платишь за мою выпивку. Ты проигрываешь в карты. И не позволяешь мне слушать хорошую музыку.

Койл только улыбнулся. Да, сегодня он был не очень общителен. Это правда. Не мог сосредоточиться на игре. Виски не лез в горло. И Койл не переносил музыку. Музыкальные вкусы Фрая начинались с Дуэйна Эдди и заканчивались Джином Винсентом. В рокабилли нет ничего плохого, но только не сегодня[22].

– Выкладывай, – сказал Фрай.

Они провели вместе слишком много летних и зимних месяцев. Иногда казалось, что они супруги, настроенные на одну волну.

– Не знаю, – сказал наконец Койл. – Думаю, в этом году все задевает меня за живое. Но не проси меня говорить, о чем речь.

– Но я хочу попросить тебя об этом, Ники.

– Я знал, что ты попросишь.

– И что?

Койл сидел, молча качая головой.

– Не знаю, может, я ошибаюсь, но я почему-то связываю много того, что не имеет отношения друг к другу. И это заставляет меня… тревожиться. Чувствую себя как чокнутая старуха, гадающая по чайным листьям. Понимаешь?

– Не-а, не понимаю, – ответил Фрай, – но все равно слушаю. Думаю, когда тебе надоест отмалчиваться о том, что тебя действительно беспокоит, ты возьмешь и скажешь.

Койл рассмеялся.

– Ты так думаешь?

– Да, Ники. Потому что никто не знает тебя лучше меня. Я люблю тебя как брата, но ты сукин сын.

– Хорошо. Перейдем к делу.

Он смотрел на эротический календарь над столом Фрая. На столе валялись зачитанные старые номера журналов «Популярная механика» и «Хот род»[23]; когда Фрай был на льду, он говорил только о своих машинах дома: автомобили «Плимут Роудраннер» 69-го года и «Додж Чарджер» 68-го он старательно восстановил, а третья машина, «Понтиак ГТО» 67-го, лежала в разобранном состоянии в его мастерской. Он очень любил об этом говорить. А не любил – о двух своих браках, о том, что оба распались из-за Антарктики и что его тридцатилетняя дочь с ним не разговаривает.

Но для полярников разрушенные семьи и отношения – скорее правило, чем исключение. Трудно оставаться вместе, когда десять месяцев в году находишься на дне мира.

Койл осмотрел маленькую тесную комнату Фрая, слушая, как снаружи воет ветер и трещат стены, сжимаясь от холода.

– Ну хорошо. Вначале у нас этот вздор на «Маунт Хоббе». Потом крушение вертолета. Эта штука под брезентом. Этот псих Дейтон. Все это кажется мне очень странным. – Он рассмеялся. – Знаю, я начинаю говорить как Лок с его заговорами, но я в уме все это связываю воедино и не могу себя разубедить.

– Может, на то есть причина, – сказал Фрай. – Очень хорошая причина.

– Какая?

– Может, ты прав. Черт, может, Лок прав. Я закаленный человек, Ники. Я так же чувствителен, как груда металлолома, но даже я чувствую какие-то непонятные флюиды. Особенно после крушения вертолета. Не знаю, что видели Хорн и Слим… для меня они детишки, оба зеленые, как средний палец Кермита[24]… но готов биться об заклад, что тут происходит что-то очень плохое. Слим – просто пацан. Боже, какого цвета будут его волосы завтра? Но Хорн пробыл здесь достаточно, чтобы понять, что он видит что-то странное. И готов спорить, что они видели не человека, даже не два сцепившихся тела. Это было что-то другое, я не могу подобрать подходящего слова. Может, я уже слишком стар для таких вещей, но этот Дейтон мне совсем не понравился. С ним не все в порядке, и мы оба это поняли. Если раньше я не верил Хорну и Слиму, то сейчас, после того, как вел себя этот морпех – как будто под брезентом святой Грааль, а он поклялся Иисусом защищать его, – я им верю.

Койл одновременно испытывал облегчение и был встревожен тем, что они с Фраем чувствуют одно и то же. Они оба были ветеранами, и оба в глубине души понимали, что в этом году происходит что-то чертовски необычное.

– Надеюсь, в этом году никто не спятит, – сказал Фрай.

– Как Дэнни Бой?

– Да, вроде него.

Прошлым летом ответственным за безопасность на «Климате» был Дэнни МакГлори, которого все называли Дэнни Бой. Его прозвали так, потому что у него были щечки херувима и больше веснушек, чем у десятилетнего мальчика, бегающего летом по пшеничным полям Индианы. Он расхаживал по всей станции в белой каске, с планшетом в руке, напоминая всем, что нужно носить защитные очки, затычки для ушей и перчатки и перевязывать волосы, когда работаешь с машинами.

Он всем страшно надоедал.

Часами следил, как люди работают, чтобы найти более безопасные способы и тем самым оправдать свое существование в лагере, в то время как все считали его совершенно бесполезным.

Дэнни Бой наблюдал, как работают операторы погрузчиков на свалке и рабочие на складах. Совал нос в камбуз, в лаборатории и в мастерские, везде всем мешая. Штрафовал, проводил тесты, раздавал брошюры по технике безопасности, останавливал грузовики, чтобы проверить, есть ли у водителей с собой американские права. Заставлял всех смотреть видеозаписи о безопасности, такие как «Две руки, десять пальцев» и «Пожми руку опасности», в которых несчастные рабочие теряли конечности, обычно суя руки в пресс для производства листового материала или в работающую червячную передачу. Всюду развешивал плакаты о полярниках, игнорирующих правила безопасности и использующих не тот инструмент для работы, или вдыхающих опасные химические вещества, или падающих в чан с кислотой… после чего рабочий выглядел как зомби из фильмов 1950-х годов.

Да, Дэнни Бой – это было что-то.

Потом кто-то посадил его на крэк, и Дэнни Бой перестал быть собой. Он бродил по территории грязный, небритый и худой, как Джонни Сандерс[25] после знатной попойки, с остекленевшими глазами. Пришлось увезти Дэнни Боя на «Мак-Мердо», там он прошел курс детоксикации.

Иногда изоляция тяжело сказывается на людях.

Койл покачал головой.

– Все это не дает мне покоя. «Маунт Хобб», и это крушение, и эта штука, и Дейтон. Боже, я и правда говорю как Лок, но у меня паранойя или еще что-то. Станция «Колония» кажется мне змеиным гнездом. Может, Лок прав. Может, действительно что-то происходит.

Ужасно не хотелось это признавать.

Лок был умным парнем, но определенно был не в себе. Он утверждал, что подозрителен сам факт того, что ННФ финансирует в этом году организацию полевых лагерей. Такое не разрешалось с той самой зимы, когда произошла трагедия на «Харькове», когда доктор Гейтс организовал палеонтологическую экспедицию в хребет Доминион, к югу от «Климата».

Полевые лагеря могут быть опасны и летом, не говоря уже о зиме, когда страшный холод и самолеты и вертолеты не долетят до вас, если вы попадете в неприятности. У этих лагерей самое современное оборудование и все необходимое для выживания, но, если дела пойдут плохо, вы окажетесь не в лучшем положении, чем во времена Шеклтона[26] и Моусона.

Этой зимой работало много полевых лагерей. Первым из них руководил человек по имени Чемберс, и располагался этот лагерь у подножия гор Маршалла, на старой заброшенной британской станции «Ледяной хребет». Здесь по программе НАСА проводился эксперимент с антенной с высоким коэффициентом усиления. Второй лагерь под руководством доктора Драйдена работал в нескольких ледяных пещерах на леднике Бирдмора. Предполагалось, что здесь проходят гляциологические исследования. Но так как лагерь был военный, никто в это не верил. Еще был лагерь Национального управления океанических и атмосферных исследований, НУОАИ, на Полярном плато; этот лагерь опирался на поддержку станции «Климат».

На первый взгляд, не было никаких причин связывать эти экспедиции со всем остальным, но Койл делал именно это и чувствовал себя при этом чертовски глупо.

– Что ж, если что-то происходит, Ники, мы скоро узнаем. – Фрай пожал плечами. – К тому же, возможно, мы оба свихнулись, и иногда я в это верю. Если так продолжится, я присоединюсь к группе НЛО Лока.

– Я тебя поддержу.

Фрай на мгновение задумался.

– Думаю, если очень постараюсь, смогу забыть об этой дребедени. А вот выбросить из головы «Харьков» не могу. И эти… как их там называют… мегалиты. Я не дурак. Я знаю, что они не природные и что лед, в который они были погружены, слишком древний, чтобы их построили люди. Вот о чем я не могу перестать думать.

Койл тоже продолжал думать об этом. В интернете о мегалитах почти не говорили, если не считать чокнутых сторонников теории заговоров. Но камни были древние. Очень древние. Они были частью мира, которого больше не существовало, и построены расой, о которой никто не хотел даже думать.

Койл выпил еще виски, приятно зашумело в голове. Но весь алкоголь в мире не смог бы заставить его забыть, что все: от «Маунт Хобба» до крушения вертолета и всего остального – части одного большого пазла, который постепенно складывается воедино.

– Знаешь что? – сказал он. – У меня очень странное ощущение, что должно произойти что-то серьезное и значительное, и, когда это произойдет, у мира пути назад не будет.

Если Фрай и подумал, что Койл сошел с ума, он этого не сказал. Только выпил.

Койл чувствовал это нутром: грядет что-то грандиозное. Только он не представлял, какую форму оно примет. Но когда оно придет, это будет худшее из всех возможных откровений.