СТАНЦИЯ «ПОЛЯРНЫЙ КЛИМАТ»

По возвращении Койл первым делом отвел Хорна и Слима в цех тяжелой техники и сказал им:

– Если хотите неприятностей, запишите все, что там видели. Что видели и что думаете, что видели. Тогда неприятности вам обеспечены.

Оба просто уставились на него.

Он снял шапку и хлопнул ею о ногу.

– Так, ребята, я не знаю, что вы там видели, и не думаю, что вы вообще что-то видели. Но что бы это ни было, забудьте об этом, ладно? С этим типом Дейтоном лучше не связываться. Он может доставить большие неприятности вам обоим. Особый Эд заставит вас все записать. Это стандартная процедура. Ничего не пишите о том, что видели под брезентом. Если не послушаетесь, за вас возьмется Хоппер. Вы знаете, какой он. Он с такими вещами не справится. Для него важны только коллективные усилия и групповая работа.

– Чувак, – сказал Слим, – мы не можем лгать в отчете. Слушай, мне нужна эта работа. Нужны деньги. У меня дома ребенок. Если солгу, не получу бонусы и никогда сюда не вернусь.

Хорн со своим обычным цинизмом спросил:

– И это плохо?

Койл не обратил на него внимания.

– Если напишете, что видели под брезентом что-то, вам конец. ННФ не хочет, чтобы была известна правда, и Особый Эд тоже этого не хочет. Им нужно, чтобы в отчетах все было аккуратно и чисто. Чтобы все звучало нормально. Чтобы они могли на это сослаться, когда будут просить о финансировании. Так работает Программа. Так она всегда работала. Брехня – это норма жизни. Смиритесь с этим.

Хорн молчал.

Проведя пять лет на льду, он знал, что Койл прав. Абсолютно прав. Но Слим продолжал говорить, что там ведь был Особый Эд. Он будет задавать вопросы, если они не упомянут увиденное под брезентом. Койл заверил его, что Особый Эд этого не сделает. Им нужно опустить это, а также то, что Дейтон вел себя так, будто кто-то прячет маленьких зеленых человечков.

– Хорошо… но что нам в таком случае написать? – спросил Слим.

– Напишите, что видели тело. Никаких подробностей. Видели тело, но оно обгорело, и вы не смогли до него добраться. Потом прибыла группа с «Колонии»; они сказали, что теперь сами этим займутся, и мы уехали.

– Но док с этим не согласится, – сказал Хорн.

Койл пожал плечами.

– Вероятно, не согласится. Но у дока есть двоюродная сестра, которая замужем за конгрессменом из Иллинойса. Они не посмеют его вмешивать. Особый Эд, вероятно, отредактирует отчет дока. Избавьте его от хлопот и сами отредактируйте свои отчеты. Это убережет вас от всякого дерьма. Сохранит вам работу. И избавит от отвратительных встреч с психиатрами в Мак-Мердо.

Слим как будто с этим согласился.

Хорн тоже.

Иногда, прожив здесь уже несколько лет, Койл чувствовал себя всеобщим любимым дядюшкой. Другие полярники забавлялись, глядя, как новички попадают во всевозможные неприятности, получая от этого извращенное наслаждение. Койлу нравилось присматривать за новичками. Направлять их. Помогать им. Делать все, чтобы они не стали ожесточенными, обозленными невротиками, которых всегда много на станциях. Такие злятся, если вы пьете слишком много молока или используете слишком много мыла, или обвиняют вас в том, что вы мочитесь в душе и делаете непристойные жесты у них за спиной, или сходят с ума, когда кто-то съедает последнюю порцию мармеладок.

А уж то, что видели Хорн и Слим… ну, само собой, об этом лучше не говорить, иначе можно навлечь на себя неприятности. ННФ не желал ничего слышать о тварях под брезентом. Тем более после «Харькова» и того, что, возможно, творилось со станцией «Маунт Хобб».

– Что это за тварь, Ники? – спросил Слим. – Это не человек.

– Мне показалось, что это пришелец, – ответил Хорн.

Койл только посмотрел на него, заставив замолчать.

После того как он посадил их в «снежного кота» и увез с места крушения, парни молча смотрели на него. Они хотели ему рассказать. Хотели, чтобы он знал, что они увидели, и он это понимал. Может, виной тому его долгие годы на льду, хладнокровие и доброжелательность, но Койл часто становился хранителем тайн и исповедей на станции. Ему рассказывали то, что не рассказали бы женам или мужьям. Признавались в том, что не одобрил бы ННФ, изливали ему души, избавляясь от тьмы в жизни. Может, ему следовало бы стать психотерапевтом. Койл никогда не пересказывал услышанное и всегда старался помочь тем, кто ему исповедовался. Такой у него был характер.

Проехав несколько миль по ледовой дороге, он остановил «снежного кота» и сказал:

– Давайте, ребята, расскажите, что вы видели под брезентом.

Хорн не был уверен, просто видел что-то жуткое, но определить не мог. Он так и говорил. Может, не хотел рассказывать.

У Слима подобных угрызений совести не было. Он сжал руку Койла и сказал:

– Ники, это было жуть как странно. Я хочу сказать, просто… жуть. Никогда раньше ничего подобного не видел.

– Спокойней, парень. Просто расскажи.

И Слим рассказал.

Отбросив брезент, он увидел что-то большое, погруженное в лед. Что-то вроде продолговатого серого тела с головой. С чем-то похожим на голову. Тускло-желтый вырост, напоминающий замороженную морскую звезду с вытянутыми лучами или ногами, и на конце у каждой ноги – красный глаз размером с мяч для гольфа. Идеально круглый и идеально красный.

– Я это видел, – подтвердил Слим. – Видел, и мне все равно, что скажут. Видел только секунду, но это там было, да, чувак, было.

– Успокойся, – сказал ему Хорн, слегка побледнев. – Мы тебе верим. Я тоже что-то такое видел, Ники. Я тебя не обманываю.

– Ладно, ладно. Я верю, что вы видели. Не знаю, что это было, но я вам верю, – сказал им Койл. – А теперь забудьте об этом.

И они поехали обратно на станцию «Климат».

Всю остальную дорогу никто не проронил ни слова. Койлу было что сказать, но зачем? К чему в это углубляться? К чему возрождать старые сказки, которые годами бродят по станциям? Может, парни действительно что-то видели, а может, только думали, что видели.

Конечно, он такие истории слышал и раньше.

Шесть-семь лет назад он осенью был в Мак-Мердо перед зимней сменой. Койл записался на зимовку, а сейчас помогал загружать самолеты, упаковывал вещи. С опозданием прибыла группа из дальнего полевого лагеря, и нужно было торопиться посадить всех на С-300, улетавший в Крайстчерч, Новая Зеландия. Все они, палеонтологи и геологи, вели себя странно. Один из них, доктор Монро, палеоботаник из чикагского музея Филда, вел себя особенно необычно.

Коллеги очень заметно избегали его.

Койл узнал, что они задержались, потому что Монро ночью заблудился. Койл был с ним в дружеских отношениях, поэтому спросил, каково это – заблудиться одному в горах.

Монро посмотрел на него глазами, похожими на открытые раны.

И сказал, что было очень плохо.

Настолько плохо, что он никогда, никогда не вернется в Антарктиду. Он сказал, что осматривал отложения каменноугольного периода в маленькой долине, когда его окружил ледяной туман. В любом направлении он видел не дальше чем на пять футов. Монро прошел тренировки по выживанию в полевых условиях и поэтому не впал в панику. Поискал убежище и нашел небольшую ледяную пещеру. Поставил черный флаг, чтобы поисковая группа его увидела, и укрылся от непогоды. Заполз с фонариком в пещеру и сразу увидел что-то во льду над собой.

Древний лед, сказал он, кристально-голубой и прозрачный.

Этому льду было не менее двухсот тысяч лет.

Монро не знал, что видит, но это было что-то большое, продолговатое, и у него была голова. Голова с желтыми отростками, и на конце каждого отростка – ярко-красный глаз, смотрящий на него. Монро сказал, что едва не сошел с ума в этой пещере; он был уверен, что эти отростки ползут, как черви, а красные глаза пялятся на него. Они были не мертвые, а ужасно живые и смотрели на него, в него, проникали к нему в голову и заставляли видеть… что-то. Он провел всю ночь в пещере с этим существом, глядящим на него, и постарел на двадцать лет.

Он рассказал это Койлу перед тем, как сесть в самолет и убраться оттуда, словно его преследуют. Через месяц, уже в Штатах, Монро сунул пистолет в рот и покончил с собой. Может, то, что он видел – или считал, что видел, – оставалось с ним, преследовало во сне и наяву. С него было достаточно.

Койл никому об этом не рассказывал и не собирался. В цехе тяжелой техники он объяснил Хорну и Слиму, почему им не следует упоминать об этом в своих отчетах и вообще стоит держать рот на замке. Другого пути нет.

Слим наконец ушел, но взгляд у него был знакомый: так смотрел Монро.

Хорн остался.

– Я сделаю, как ты говоришь, Ники.

– Это мудро.

– Они там чем-то занимаются на «Колонии». Занимаются очень плохими делами, и мне это не нравится. Я не Лок. Я не верю в призраков, упырей и все такое. Ни во что не верю. Но то, что затеяли Дейтон и эти его придурки, – очень нехорошо.

– Мы не знаем, что они замышляют.

– Да, не знаем. На самом деле не знаем. – Хорн пожал плечами, отмахнувшись от этой темы. – Ты мне нравишься, Ники. Ты хороший мужик. Мы все так считаем. Но не притворяйся со мной, ладно? То, что происходит на «Колонии», опасно. Там вмешиваются в то, во что нельзя. Вот, я сказал. Нам нельзя связываться с этими штуками во льду. Можешь сказать, что вся эта чушь о «Харькове» – именно… чушь, но я не настолько глуп, да и ты тоже, как и многие здесь. Нам не нужны эти штуки. Может, приезд сюда – наше худшее решение. Лучше оставить прошлое в прошлом, потому что иногда призраки кусаются. Это все, что я хотел сказать. Пока, Ники.

Для Хорна это была очень длинная речь.

Обычно он был молчалив, мрачен и внимателен. Когда говорил, его слова были полны цинизма и сарказма. Он не верил ни во что и ни в кого. Для него сказать то, что он сказал, значило просто обнажить душу.

Койл больше не хотел думать.

Не хотел думать о «Харькове», или о «Маунт Хоббе», или о существах под брезентом. Он хотел только, чтобы все было как всегда: скучно и обыденно. Этого было предостаточно. Но у Койла было чувство, что в этом году он просит слишком многого.