Наверху Барнс подумал: «Почему они так долго?»

Они должны были вернуться минут десять назад. Выше и дальше он видел МакКерра, расхаживающего взад-вперед с ружьем. Чертов идиот, как будто он был в карауле, а не здесь, в этом ужасном месте, в этом рассаднике кошмаров.

Барнс посмотрел вверх.

Наверху, среди миллионов сосулек, он увидел что-то призрачное и газообразное, плывущее, как дым, обволакивающее. Туман. Это был туман. Ледяной туман, который сгущался, клубился и теперь распространялся. Это было невероятно. И страшно… потому что на одно мгновение Барнсу показалось, что в тумане какие-то твари. Тени. Очертания. Плывущие каким-то неземным, бесплотным движением.

Барнс заморгал, чтобы отогнать это видение.

Но ледяной туман никуда не исчез. Он не только остался, но и начал разрастаться, вырываясь наружу, как пар из котла.

Барнс сорвал очки.

Может, они запотели, может…

Нет, он по-прежнему это видел.

И ему было холодно.

Не просто холодно, как ему было с тех пор, как они оказались в этом замороженном мире; он оцепенел. Руки болели от холода, а ног он не чувствовал. Ему не должно быть холодно в полярном костюме с подогревом. Пять минут назад он не мерз так сильно.

– МакКерр! МакКерр! – закричал он в микрофон. – Здесь что-то происходит. Я окоченел. Ты видишь этот туман наверху? Видишь его?

МакКерр в наушниках ответил:

– Я ничего не вижу, приятель. Здесь очень хорошо. Настоящие тропики…

Барнс посмотрел в ту сторону: МакКерр продолжал расхаживать взад-вперед.

Он ничего не говорил.

– …мне здесь нравится. Да, сэр.

С кем, черт возьми, он разговаривал? Это был не МакКерр…

Барнс почувствовал боль в голове.

А потом нечто худшее, будто что-то забралось в его мозг и копошится в нем. Казалось, тысячи толстых извивающихся червей ползут и скользят, а теперь… теперь… зарываются. Углубляются в серое вещество, прокладывают в нем норы, вторгаются, заражают.

Ты воображаешь это дерьмо! Ничего этого не происходит!

Но боль была невероятно сильной, нарастающей до кричащего крещендо раскаленной добела агонии. Черви вгрызались в его мозг, высасывали извилины, складки и серую плоть, глотали окровавленные комки нервной ткани. И делая это, они разделялись, их становилось все больше, они жирели, превратились в огромный ком, похожий на слизня, и продолжали есть и есть.

Барнс с криком упал на лед.

Он сорвал балаклаву и шарф. Сжал голову руками. Он чувствовал движение в голове, чувствовал ползание и скольжение, череп его раздувался, распираемый разбухшей массой червей. Барнс слышал, как черви сосут и жуют, набивают пасти влажной и сочной плотью.

Моя голова! Моя голова! Моя голова! Они разрывают мою голову! Они пожирают мой мозг, пожирают мой мозг, пожирают мой гребаный мозг!

Он полз по льду, крича во все горло, и налившимися кровью, полными слез глазами увидел МакКерра. Тот по-прежнему расхаживал взад-вперед, совершенно не подозревая о том, что творится в пятидесяти футах от него. Ничего не видел. Взад-вперед, взад-вперед, оловянный солдатик, всего лишь заводной игрушечный солдатик. Только… только он гудел. Или напевал жутким голосом, словно ветер дует через трубы.

Барнс перестал его видеть.

Он вообще перестал видеть: давление в черепе усилилось, кровавые слезы полились из глаз, тело задрожало, Барнс в судорогах бился о лед. И сквозь боль, сквозь безумные мучения он слышал над собой звук в ледяном тумане, который все приближался… шшшсс… шшшсс… шшшсс… звук бешено машущих крыльев, как у парящего колибри.

Обладатели этих крыльев приближались к нему.

И, зная это, Барнс снова закричал.