Койл подумал, что это очередная учебная тревога, но тут в интеркоме послышался голос Хоппера, начальника станции «Климат»:

– ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА! ПОВТОРЯЮ. ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА! КОМАНДАМ СПАСАТЕЛЕЙ ЯВИТЬСЯ НА СВОИ ПОЗИЦИИ. ПОВТОРЯЮ. ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА!

Дерьмо.

Койл и Фрай выбежали из дома в полутьму, спотыкаясь и гадая, что могло произойти. Сирена звучала по всему лагерю, как воздушная тревога. Пилоты С-130 были снаружи и хотели знать, что происходит. Последний рейс в этом году задержался на две недели из-за бурь, и эти ребята хотели увести свою птичку, прежде чем бури возобновятся.

Вокруг люди суетились, как муравьи, скользили на льду, выбегали из зданий, «джеймсуэев»[8] и убежищ. Все думали о пожаре или взрыве, некоторые говорили, что разоблачены какие-то темные дела.

Но ничего не было.

Все выглядело как обычно.

Тут снова в интеркоме заговорил Хоппер. Он сказал, что вертолет с соседней станции «Колония» разбился о лед. Он не говорил о жертвах и вообще не сообщил никаких подробностей, лишь оповестил, что это произошло и вызываются все отряды спасателей.

Это была не учебная тревога.

Койл вместе со своей группой грузил в «снежного кота» медикаменты и носилки. Когда он садился в кабину вместе с Особым Эдом – Эдом Тейверсом, специалистом по кадрам – и Хорном, механиком, он видел, что «снежный кот» Фрая уже быстро идет по отмеченной флажками ледовой дороге.

– Какого черта они полетели на вертолете? – спросил Койл.

– Я уверен, у них были причины, – сказал дипломатично Особый Эд, как ему и следовало говорить. Он возглавлял отряд спасателей.

Разворачивая «снежного кота» и борясь с перекосом, Хорн рассмеялся.

– Конечно были. Проклятая «Колония». Как я слышал, там у них настоящее «шоу уродов». Эти парни там чем-то заняты, но попробуйте узнать чем.

– Никакой тайны в станции «Колония» нет, – заявил Особый Эд.

Но больше на эту тему ничего не сказал.

Обычно к концу февраля самолеты переставали прилетать. Все было приземлено, включая вертолеты. «Спрайты» и «снежные коты» не приходили из полевых лагерей. Ни туристов, ни журналистов, ни ПП (почетных посетителей). Никого, кроме самого необходимого персонала. Ветер дул, снег шел, и если освещение было, то очень слабое.

В это время года солнце не всходило полностью. Приподнималось надо льдом на несколько часов, бросало тусклый свет, прежде чем снова уйти за горизонт. Еще неделя, и оно перестанет показываться совсем. Не самое благоприятное время для полетов, особенно на вертолете.

Мир вокруг «кота» был туманный, белый и сюрреалистичный. Иногда ветер ускорялся до тридцати миль в час, потом совсем стихал, и тогда казалось, что едешь через стеклянный шар: когда такой потрясешь, начинается крошечная метель. Снежные хлопья опускались на твердый паковый лед.

Всю дорогу до места крушения все нервничали и даже ссорились.

Не Особый Эд, конечно.

Он был специалистом по управлению человеческими ресурсами, всегда старался, чтобы у всех были хорошие отношения, и это не раз доставляло ему неприятности. Пообещаешь что-нибудь одному, потом то же самое другому, и приходится лгать и выворачиваться. Было общеизвестно, что Особый Эд бесхребетный и между ног у него ничего не болтается. Он во всем был человеком компании, всегда пытался сгладить противоречия между ННФ и персоналом станции. Убирал дерьмо с обоих концов и старался, чтобы все улыбались, что вообще невозможно.

Койл знал, что он хочет добра, но иногда трудно было о нем думать не как о проныре. Все это привело к прозвищу «Особый Эд»: он поистине был особым.

Хорн говорил о том, что станцией «Колония» управляет ЦРУ, что там балуются с атомной бомбой и биологической войной и это угрожает континенту и вообще всему свободному миру. Что сюда привозят террористов с Ближнего Востока, чтобы здесь их тайно пытать, проводить на них эксперименты со слабительными.

Все это заставляло Особого Эда ощетиниваться, потому что такие разговоры опасны и будут плохо выглядеть в его отчете. Для такого, как он, отчет – это все.

– Просто на «Колонии» занимаются весьма деликатными исследованиями, – сказал он. – На станции много очень умных людей. Я там бывал. В этом месте нет ничего необычного.

– Там проводят тайные операции. Спросите кого угодно, – сказал Хорн. – Чертовы секретные агенты.

– Это нелепо, – сказал Особый Эд.

Он многих на «Климате» не любил, но ни с кем не ссорился и добровольно служил на станции «мальчиком для битья», лишь бы все шло гладко.

После одного особенно неприятного инцидента неделю назад, когда Гат, известная также как Натали Гатман, которая была так же женственна, как ее прозвище[9], в камбузе при всех задала Эду мать всех головомоек, Койл спросил Эда, почему он с этим мирится. Почему позволяет обращаться с собой как с дерьмом. И Особый Эд сказал ему: «Лучше пусть ругают меня, чем друг друга».

Хорн был членом команды спасателей, потому что у него была медицинская подготовка. Если бы не это, Особый Эд давно добился бы его устранения. Но для такого человека, как Особый Эд, необходимость и умения всегда были гораздо важней таких мелочей, как гордость, достоинство или самоуважение.

– Эй, Ники, – сказал Хорн, – я слышал, ННФ похоронил этих людей с «Харькова» прямо во льду. В прошлом году их вырубили изо льда и привезли на «Колонию» для вскрытия или еще чего-то. Ты это слышал?

Койл улыбнулся.

Особый Эд покачал головой. ННФ не стал бы ввязываться в подобные вещи. Для Эда Программа была девственницей в безупречном белом платье для конфирмации с плотно сдвинутыми ногами. Для таких, как Хорн, – дешевой шлюхой.

Койл в такое не вмешивался.

У него, как и у всех, было свое мнение о станции «Колония», но он не собирался, как Лок, забредать в мутные воды верующих в заговоры и НЛО. Однако это не значит, что он не думал о том, что на этой станции происходит что-то необычное. Это была закрытая зона, с охраной по периметру и всем прочим. И ведь это в Антарктике, как будто это Зона 51[10] или что-то такое, что хотят держать в тайне от всех.

Кого «всех»?

Это же, черт возьми, Антарктика.

Это было жутко. Койл там никогда не бывал и полагал, что мало кто вообще там бывал, но все хвастались, будто всё о ней знают. Станция «Колония» существовала всего два года. Как и станция «Климат», которой было три года, она являлась одной из новейших американских станций. Но она была совсем не такая, как «Климат». Хотя публично это никогда не признавалось, «Колония» представляла собой военную базу с вооруженной охраной и датчиками движения – и это на самом дне мира. Догадайтесь сами.

Койл был уверен только в одном: на «Климате» висит объявление, запрещающее приближаться к «Колонии». И это было не просто странно. Это очень дурно пахло.

И теперь, очевидно, у «Колонии» разбился вертолет.

Койл не знал, во что они ввязываются. В таких местах, как «Климат», было много небольших групп, спаянных и подготовленных для борьбы со всем, от пожара из-за разлившегося горючего до распространения опасной инфекции. С любой проблемой, которая может возникнуть на далекой станции. Такие группы должны были разбираться с ситуациями, связанными с трупами или ранеными. Это могло быть что угодно: от авиакатастрофы до нападения террористов. Большинство тренировок казались нелепыми, их трудно было воспринимать всерьез, особенно если рядом бегал Хоппер и дул в свисток, как тренер по легкой атлетике.

Никто не знал, каков будет следующий сценарий: протекли баки на складе горючего, посылая на станцию миллионы галлонов дизельного топлива, или вся станция в огне из-за того, что кто-то гнал в своей комнате спирт, или – любимая игра Койла – борьба с ядерной, биологической или химической угрозой на станции. Это давало всем возможность надеть защитные костюмы. Костюмы были большие, белые и раздутые, накачанные воздухом. Передвигаться в них было тяжело, поле зрения – очень ограничено. Не было ничего забавней этого зрелища: восемнадцать или двадцать человек мечутся по территории станции, спотыкаясь, сталкиваясь друг с другом, ругаясь, а Хоппер непрерывно свистит; эти люди походили на детей, только что научившихся ходить, или на манчкинов[11] в форме зефира, не имеющих никакого чувства равновесия.

Бесценно.

Но все это было частью современного антарктического опыта, и вам приходилось это любить.

За все эти годы на льду Койл ни разу не сталкивался с настоящим несчастным случаем. Ничего такого, что нельзя было подмести или выбросить в корзину для мусора. Встречались случаи насилия, но всегда касались одного-двух человек. Однако в более широком масштабе здесь происходило кое-что похуже, и не раз.

В 1979 году новозеландский самолет с более чем двумястами туристами разбился на горе Эребус. От удара самолет раскололся на части, разбросав тела и горящие обломки по всему склону горы и ниже, в ущелье. Спасатели прилетели с «Мак-Мердо» и «Базы Скотта», и зрелище было ужасное. За последующие недели обгоревшие тела, конечности, торсы, различные предметы собирали и укладывали в пластиковые мешки. Чайки, известные стервятники, которые собирались на грудах мусора на станциях и пожирали все, от картофельной шелухи до плаценты детенышей пингвинов, большими стаями требовали своей доли; они разрывали мешки и пировали тем, что находили внутри. Это приводило спасателей в неистовую ярость.

Койл был знаком с парнем по имени Джерри Шеррили, который работал на «Мак-Мердо» и входил в отряд спасателей. Отвратительное было дело. Человеческие останки хранили в холодильниках для пищи, пока не появлялась возможность их вывезти. Шеррили говорил, что никогда не забудет звук, с которым чайки разрывали мешки, или вид птицы, летящей с рукой человека в клюве. Было лето, и мешки с телами укладывали на взлетном поле Уилли. Их нагревало солнце, они лопались, их содержимое было как из мясорубки, телесная жидкость и ошметки плоти попадали прямо в лица работающих.

Койл видел записи этого и сейчас вспоминал их. Вспоминал отвратительные подробности и думал, во что же, черт возьми, ввязался.

Сначала «Маунт Хобб» потерял всю команду, теперь разбился вертолет.

Если это были предзнаменования грядущей зимы, то очень дурные.