Следующие несколько недель тетя Клэр только и говорит, что мы ничего не можем сделать как надо.

– Почему мои простыни волочатся по полу? – возмущается она во вторник.

– Ты опять залатала эти сапоги, Харрикейн? Боже милостивый! – фыркает она в пятницу, когда я вхожу в библиотеку.

– Честное слово, у тебя сейчас не волосы, а лохматая копна, – брюзжит она в понедельник.

А в среду заявляет:

– У тебя на кровати полдюжины хороших подушек. Почему, скажи на милость, ты до сих пор спишь на этой старой, с какими-то буграми внутри?

Тетя такая колючая, что ни я, ни мистер Китс не хотим находиться рядом с ней и каждый раз при ее приближении куда-нибудь сворачиваем. Только Мунпай не вызывает у нее раздражения.

– Мистер Китс, почему у нас все время заканчиваются сосиски? Я же просила всегда держать несколько банок про запас.

– Мэм, вы так закармливаете кошку, что скоро избалуете.

– Чепуха.

Тетя расхаживает по комнате, смотрит в окно, передвигает шахматные фигуры. Вторую половину дня она почти всегда проводит в библиотеке, склонившись над бухгалтерской книгой. В среду она снова встречается со своим бухгалтером, а в следующий понедельник – с юристом.

Тетя улыбается только раз – когда ей доставляют новые брюки. Она входит на кухню, где мы чистим картошку, брюки ловко сидят на ее высокой худощавой фигуре

– Отлично! Как раз подойдут, чтобы бегать по дюнам с тобой и твоей собакой.

Вздрогнув, я поднимаю взгляд:

– Правда?

– Правда.

Отбросив нож, я кидаюсь к тете и обнимаю ее.

– Ну-ну. Мы могли бы делать это почаще, как ты считаешь?

Тетя Клэр обнимается совсем не так, как мама или Бронте, и мой нос сплющивается, уткнувшись в ее плечо, когда она крепко прижимает меня к себе.

И в этот момент я понимаю то, чего не понимала раньше: руки, которые обнимают меня, сильны, как океан.