– Мне нужно кое-что сказать, – обращаюсь я к тете Клэр следующим утром, отыскав ее в библиотеке.

Тетя поднимает глаза от своей бухгалтерской книги. По ее лицу я вижу: что-то не сходится. Она аккуратно откладывает ручку.

Мои любимые сапоги для сбора моллюсков предпочли бы выбежать из комнаты, пока все еще в порядке. Но я как следует подготовилась. Записала все, что хочу сказать, в «Дневник вдохновения», потому что это помогает и к тому же, когда пишешь, возникают всякие полезные мысли.

– Ты должна меня выслушать. – Я похлопываю по дивану, чтобы она села рядом.

Несколько секунд она внимательно смотрит на меня. Блики осеннего света, подрагивая на цветках герани, проникают в комнату. Тетя кутается в одеяло. Мунпай запрыгивает к ней на колени.

– Я все время беспокоюсь о Бронте и боюсь потерять ее. Такое может произойти?

Она открывает рот, сразу же закрывает и считает про себя до десяти.

– Мы это уже проходили, Харрикейн. Твоей сестре нужно сосредоточить все силы на укреплении своего здоровья.

Я чувствую, будто иду по незнакомой дороге без карты. Сбиваюсь на минуту с пути, колеблюсь, подыскиваю слова.

Пока я соображаю, что сказать дальше, тетя поправляет одеяло:

– Я объясняла уже сто раз. Сейчас Бронте нельзя волноваться о тебе. Я написала доктору и попросила сообщить Бронте, что о тебе хорошо заботятся и что ей следует думать только о выздоровлении. В конце концов, залог крепкого здоровья – сила воли.

– Но я до сих пор ничего не знаю! – Я вскакиваю со вспыхнувшим лицом. – Сколько можно ждать?

– Поговорим об этом, когда ты успокоишься.

Вот еще одна раздражающая черта взрослых.

Стоит раскипятиться, как они тут же хотят, чтобы ты утихомирился.

Я смотрю на Мунпай, глубоко вдыхаю и размышляю, что делать дальше. Все уже идет не по плану.

– Мне нужно знать больше, тетя Клэр. Я не могу и дальше так волноваться, но как же иначе – если я не представляю, что с Бронте?

Она смотрит на меня и смахивает пылинку со своего плеча.

В библиотеку входит мистер Китс, но, взглянув на нас, сразу же исчезает за дверью.

– Я пыталась тебя защитить, – наконец говорит тетя. – Есть вещи, о которых не нужно беспокоиться в одиннадцать лет. Я хочу, чтобы ты приложила все усилия и осталась здоровой. Ты была очень бледной, когда приехала сюда.

– Но я уже не такая. – Я расправляю плечи. – Как я могу быть здоровой, если все время волнуюсь?

– Хм, – произносит она, когда Мунпай встает и потягивается.

Тетя тоже встает и потягивается, срывает розовый цветок герани и продевает его в петельку своего вязаного свитера. Это один из ее старых свитеров, который она нашла на чердаке. Мгновение спустя она достает пачку писем из верхнего ящика бюро, садится на диван рядом со мной и начинает открывать конверты.

– Это счета за лечение Бронте. Я получаю их каждый месяц, но они содержат очень мало информации о ее состоянии, все отрывочно. В первый месяц они написали «полный», что, по-видимому, означает «полный покой», то есть постельный режим. В следующем месяце пришло письмо со словом «умывальник» – то есть ей разрешили вставать, чтобы умыться и сходить в туалет. Еще через месяц сообщалось, что ее допустили до «гигиенических процедур» – позволили принимать ванну. Такие уж у них правила, Харрикейн. Персонал санатория не разглашает подробности.

– Ну и что, а мы хотим знать больше! – У меня горят уши, голос стал резким. Когда распалишься, останавливаться уже не хочешь. – Раньше она бегала со мной по дюнам, а теперь ей можно только принимать ванну?

Мои глаза наполняются слезами.

– И еще, – продолжаю я неукротимо, – мне нужна моя собака.

– Мы уже обсуждали это, – отвечает тетя.

– Да, но сейчас мне надо, чтобы ты меня наконец-то услышала.

Мы смотрим друг другу в глаза, и на этот раз я не отвожу взгляд.

– Semper invicta, – говорю я. – Меня не победить.