В эту ночь мне снится бесконечный сон.

Бронте ускользает, удаляется, а следом за ней из виду пропадает Броди-Медведь. Я теряю их обоих в один и тот же день – и ее, и его. Я пытаюсь догнать их, бегу по дюнам, а в голове крутится только одна мысль: «Почему я не сделала ничего, чтобы им помочь?»

В меня стреляют из пушек, над головой летят артиллерийские снаряды, а я все быстрее и быстрее бегу по песку.

В моем сне они говорят мне, что так долго ждали, что я забыла о них и что теперь уже слишком поздно.

Они останавливаются, оборачиваются, но их очертания так быстро тают, что я едва могу их различить. Бронте, худая как спичка, исчезает. Броди-Медведь скулит – так слабо скулят старые собаки, покидая этот мир.

Проснувшись, я дрожу, во рту сухо как в пустыне, сердце выпрыгивает из груди, а комната кружится передо мной. По щекам текут слезы, и я рыдаю, уткнувшись лицом в подушку, комковатую, мою любимую, ту, что из дома, ту, для которой я – всегда я, неважно, плачу или нет.

Вспомнив совет тети Клэр, я начинаю вдыхать через нос и выдыхать через рот. Мое дыхание медленное и тягучее, как патока. Наконец я успокаиваюсь и обнимаю Мунпай, держусь за нее, будто за спасательный круг.

Полная луна заглядывает в мое окно и спрашивает, почему бы мне не вынести подушку и одеяла на балкон, чтобы повидаться с ней.

Мунпай считает, что это отличная идея – она все равно не спит посреди ночи, и, достав фонарик, который мистер Китс хранит в старом сундуке около своей комнаты, я иду за кошкой вверх по лестнице, затем по маленькому коридору, поворачиваю сначала направо, потом налево, поглядывая на изогнутый хвост, раскачивающийся из стороны в сторону.

Дверь открывается совсем легко, ведь мы были здесь всего несколько часов назад. Я расстилаю одно одеяло на полу, чтобы лежать и смотреть на звезды, а другим укрываюсь. Забравшись на меня, Мунпай хрипловато мурлычет.

– Я не хочу тебя потерять, – шепчу я, поглаживая ее рваное ухо. – Никогда.

Немного погодя Мунпай решает просунуть нос между столбиками перил, я переворачиваюсь на живот, достаю «Дневник вдохновения» и, как обычно, наверху страницы пишу: Дорогая мама.

А дальше:

Я не могу потерять Бронте или Броди-Медведя, просто не могу. Но я так боюсь, что это случится. Что же мне делать?

Листья огромного платана мягко колышутся у меня над головой. Осенний ветерок ерошит мои волосы, на небе сияет луна.

И тут я чувствую, как мама обнимает меня, напевая старую колыбельную – колыбельную, что звучала в нашей семье еще во времена дедушки и прадедушки, когда они строили на скале у океана наш высокий дом.

Прислушавшись к маминому совету, я беру ручку. И во мне разгорается свет.

Именно в такие моменты ко мне приходят самые лучшие мысли.