– Вы не против, мистер Китс? – спрашивает тетя Клэр, когда мы открываем дверь на балкон и выходим навстречу лучам послеполуденного солнца, пробивающимся сквозь листья огромного платана, которые только-только начинают превращаться из зеленых в золотые.

Мистер Китс кивает, и мы помогаем ему сесть на один из складных церковных стульев, принесенных мной с чердака. Тетя накидывает ему на плечи кофту, а сверху укутывает своим звездным одеялом.

– В молодости я часто приходила сюда, когда Баттерфилды становились совсем уж невыносимыми. – Она поправляет сползающее с его плеч одеяло. – Когда ветер прилетал с океана, я чувствовала его запах. Иногда можно было увидеть вдалеке мачту корабля. Всем нам время от времени нужно дышать океаном, правда, Харрикейн?

Я до сих пор удивляюсь, насколько тетя Клэр похожа на меня. Мы слушаем, как по соседней улице медленно проезжает трамвай и как мимо со свистом проносится молоковоз. За углом звонит колокол церкви Святого Иоанна.

Каждый из нас думает о своем, пока наконец тетя Клэр мягко не произносит:

– Со временем вам станет лучше, мистер Китс, потому что так заведено. И этим жизнь хороша.

Она берет его за руку. Стайка скворцов взмывает в небо, вызывая интерес Мунпай. Кошка взбирается мне на плечо, подергивая изогнутым хвостом.

Я закидываю голову и гляжу на проплывающие облака, на вселенную, раскрывающую свои объятия. Мунпай начинает мурлыкать, бледность постепенно отступает с лица мистера Китса.

– Ужин, мэм? – тихо спрашивает он.

– Нет, мистер Китс. Давайте просто немного посидим здесь. Если проголодаемся, Харрикейн принесет то чудесное сахарное печенье, которое вы испекли вчера.

Нам слышны звуки с улицы: эхо шагов по булыжной мостовой, звонок в дверь по соседству.

– Вы уже давно живете в этом доме, – продолжает тетя, – и, может быть, тут, наверху, вы наконец-то решитесь рассказать о том, что произошло во Франции? Лучшее лекарство для израненной души – поделиться с теми, кому вы дороги. А потом мы можем оставить воспоминания здесь и больше никогда к ним не возвращаться.

Мистер Китс не отрывает взгляд от платана. Мы возвращаемся к своим мыслям. Мунпай забирается ко мне на колени.

Через какое-то время мистер Китс прерывает молчание.

– Военный корабль доставил нас во Францию, – тихо говорит он.

– Да? – Тетя Клэр поправляет одеяло у него на плечах.

Он снова замолкает. Мунпай все надоедает, и она запрыгивает на перила, чтобы посмотреть на океан, виднеющийся вдали, за высокими зданиями.

– Вы для меня как сын, мистер Китс.

– Да, мэм.

– Можете не рассказывать, если не хотите. Выбор только за вами. Но вам не обязательно держать это в себе. Думаю, каждый, кто побывал в траншеях, время от времени испытывает похожие проблемы.

Вслед за сумерками приходит ночь, а мы все еще сидим тут, наверху. На темном небе видна звезда. Я спускаюсь за печеньем, завариваю еще чай и захожу в комнату за одеялами.

Когда возвращаюсь, тетя говорит:

– Иногда делиться своими чувствами невероятно тяжело. Поверьте, мистер Китс, я знаю об этом не понаслышке. В молодости я и пикнуть не смела, постоянно держала язык за зубами, хотя не стоило. Теперь я знаю: говорить открыто и быть верной себе необходимо, чтобы жить счастливо. Ведь так, Харрикейн?

Я едва не роняю чашку с чаем. Меня все больше и больше удивляет, насколько тетя Клэр понимает мои чувства.

Мистер Китс начинает говорить. Голос напряженный и сдавленный, не похожий на его. Мне приходится придвинуться ближе.

– Мы разбили лагерь в разбомбленной деревне. Тогда мы еще думали, что будем играть в солдатики, как в детстве. – Он затихает.

На небе появляются новые звезды. Ночью город звучит по-другому – мягко, приглушенно. Раньше я и не знала, что в городе можно услышать сверчков, но сейчас они вовсю стрекочут.

Я подвигаюсь еще ближе.

– Мы понятия не имели, что такое война, пока не услышали грохот орудий и не оказались в траншеях. Так много грязи. Так много проклятой грязи.

Мистер Китс замолкает. Мне хочется его поторопить, но я сдерживаюсь.

Наконец он продолжает:

– Наш капитан крикнул: «В атаку!» У нас не было выбора, это был приказ. Мы вылезли из траншей и поползли на локтях и коленях, а вокруг летели и взрывались снаряды… – Слеза скатывается по его щеке. – Скольких мы потеряли… Дышать было нечем, кроме дыма.

Он дрожит, одеяло, которое тетя накинула ему на плечи, спадает, и она снова укрывает его.

– Олли. Уильям. Джордж. Фрэнк – у меня на руках. Почти все погибли. – Голос его превращается в едва слышный шепот: – Все за одного, и один за всех…

– Ну-ну, – успокаивающе говорит тетя. – Требуется время. Если надо, останемся здесь до утра, увидим восход. Спешить некуда. – Она сжимает его руку. – Медленно вдыхайте носом и выдыхайте ртом.

Она гладит его по плечу, а я думаю о том, что иногда случаются ужасные вещи, но, если повезет, – мы найдем путеводную звезду, с которой сможем пройти черезо все.

Я смотрю вдаль. В вышине пролетает чайка, поднявшийся ветер колышет листья огромного платана, и я вдыхаю соленый запах океана.