Большую часть пути мы двигаемся рывками, и наконец мистер Китс говорит, что нервы у него совсем расшатались.

– Соберемся с духом! – ободряет тетя, когда машина глохнет и приходится снова ее заводить.

Дама, от одного вида которой у мистера Китса краснеют уши, улыбается и машет рукой. Пекарь открывает дверь своей лавки и выходит на улицу. Мы сворачиваем на Плейн-стрит, спускаемся по Мейпл-стрит и едем направо по Мейн-стрит. С тех пор как я стала жить у тети, машин на дороге заметно поубавилось. Достаточно просто оглядеться вокруг, чтобы понять: людям живется все тяжелее и тяжелее.

Очередь за бесплатным обедом теперь в два раза длиннее, чем раньше, и она далеко не единственная: по пути к докам мы проезжаем еще три таких же. Мы видим мужчин, которые столпились у «Парикмахерской Ральфа», изучая объявления о работе от Министерства труда. Видим босоногую женщину, которая спит на скамейке, крепко прижимая к себе маленькую собачку чихуахуа.

В парке на Элм-стрит выросли лачуги, кое-как сбитые из досок, разных обломков и кусков жести. Крышу одной из этих развалюх заменяют картины в рамах, и я невольно задумываюсь о том, насколько они бесполезны, когда у человека даже нет стен, на которые их можно повесить. Большой дог смотрит, как мы проезжаем мимо.

Мы сворачиваем на Поттер-стрит, а затем поднимаемся по Прескотт-стрит. Обувная фабрика заколочена, шляпный магазин заброшен, магазин костюмов закрыт.

– Боже мой, – то и дело повторяет тетя.

Но чем ближе к пристани, тем хуже. Толпа людей молча ждет, когда подойдет рыболовецкое судно. Дюжина кошек выстроилась в ряд на краю причала. Дети гоняют мяч в переулке между «Автомастерской Харрисона» и «Лавкой рыболовных снастей Эпплби». На Ривет-стрит женщина одной рукой толкает коляску с малышом, а другой тащит по земле залатанный чемодан.

Когда мы видим босого мальчика, который тянет за собой тележку со старым седеющим ретривером, тетя резко бьет по тормозам.

– Как наша страна могла допустить такую ужасную ситуацию, мистер Китс? Я хочу накормить всех этих людей.

– Да, мэм. Я тоже.

Поднявшийся ветер приносит запах океана.

– У меня едва хватает денег, чтобы прокормить нас троих…

– Плюс медицинские счета Бронте, – добавляет мистер Китс.

У меня замирает сердце.

– Ты платишь за лечение Бронте? – Мне и в голову не приходило, что за это могут требовать деньги. – Почему ты мне не сказала?

Тетя Клэр тихо говорит:

– Я оплатила лечение и для твоей дорогой мамы.

В этот момент я смотрю на нее по-новому.

Я поворачиваюсь к мистеру Китсу. Он мягко кивает.

Мунпай начинает мурлыкать.

– Я собираюсь продать еще кое-что из своих антикварных вещей, – говорит тетя. – По большей части они принадлежат семье моего мужа и должны остаться в доме. Но ведь есть и другое… Если получится выручить достаточно денег – это позволит нам продержаться еще какое-то время, пока все не наладится. Я просто не выношу репу, мистер Китс.

Она корчит гримасу, и я улыбаюсь, потому что сразу узнаю родственную душу.

Раздается звон колокола, рыболовецкое судно швартуется, но один из моряков качает головой, и люди, ожидающие на пирсе, начинают медленно расходиться.

– Чтобы изменить положение к лучшему, нам нужны голоса всех женщин, и чем скорее – тем лучше, – говорит тетя. – Не могу поверить, что, пережив Великую войну, мы угодили теперь в такую яму.

Кажется, она хочет сказать что-то еще, но вдруг осекается и прикрывает глаза от солнца.

– Это Тео?