Запах тухлых устриц следует за Мунпай, куда бы она ни пошла.

– Ты должна ее искупать, – требует тетя неделю спустя, прикрывая нос краем своего лоскутного одеяла.

Ящик-убежище, в котором Мунпай по-прежнему спит каждую ночь, пропитался этим отвратительным запахом, хотя каждое утро я тщательно мою его с мылом «Айвори».

Мистер Китс наливает еще чая.

– Думаю, привести ее в порядок будет не очень сложно, мэм.

Тетя откашливается:

– Может быть, нужна чуть теплая ванна?

– Сомневаюсь, что кошку можно мыть таким образом, мэм, по крайней мере поначалу.

Как только он ставит тарелку с омлетом на пол, из-под буфета появляются белые усы и маленький розовый нос. Мунпай принюхивается, но не спешит выходить.

Я ложусь на живот и жду. Она тихо мяукает, я протягиваю руку и касаюсь ее уха.

– Она вылезет, если ты уйдешь, – говорю я тете, садясь. – Ты ей не нравишься.

– Что за вздор, – отрезает она, доставая сосиску из банки и бросая ее под буфет. Затем берет еще одну и кладет на пол, уже подальше от буфета. – Смотри.

Я слышу, как Мунпай уплетает. Потом высовывает нос и тянет лапу, надеясь ухватить вторую сосиску, но у нее ничего не выходит.

– Боже мой! – восклицает тетя и подталкивает сосиску ногой.

Когда Мунпай наконец-то вылезает и заглатывает сосиску, мистер Китс дает мне намыленную махровую салфетку.

Стараясь не делать резких движений, я протягиваю кошке еще одну сосиску. Поразмыслив, она подходит ко мне: это очень смелый шаг для нее. Я чешу Мунпай между ушей и начинаю тереть ее влажной салфеткой, протирая все проплешины, изогнутый хвост и уши – такие тонкие, что просвечивают. Наконец, осторожно промокаю там, где ухо порвано.

– Думаю, у Харрикейн отлично получается. – Мистер Китс кладет булочку на тетину тарелку.

– Ты видишь блох? – Тетя плотно поджимает губы.

Я отрицательно качаю головой.

– Похоже, у нее не было никого, кто бы ее любил, а сейчас есть. – Мистер Китс дает мне полотенце, нагретое солнечным теплом.

Едва просушенный, на свет появляется серебристый мех – распушившись, Мунпай увеличивается вдвое.

– Только взгляните, – говорит мистер Китс.

Мунпай трется о мои колени, обнюхивает комбинезон, ноги, и я молчу, боясь ее спугнуть. Я знаю цену молчанию.

Соблазнившись еще одной сосиской, Мунпай заползает ко мне на руки, и я прижимаю ее к груди. Она мурлычет, и на стене передо мной возникает тень девочки и кошки, прильнувших друг к другу в надежде на будущее, которое ждет их и о котором они еще не знают.

Я обнимаю Мунпай, чувствуя, как гулко бьется мое сердце.

Я ее не подведу.