К началу июля выстиранные простыни начинают отдавать влагу, едва мы успеваем развесить их на веревке, а зеркало в большом холле запотевает уже к полудню.

Я никогда раньше не видела ничего похожего на лето в городе. К десяти утра мы изнемогаем, хотя уже закрыли все окна и задернули тяжелые портьеры, чтобы не пускать солнечные лучи.

Овсянка, съеденная на завтрак, еще полдня комом лежит в желудке. Лед в лимонаде тает, не успев попасть на язык. Я тоскую по ветру, гуляющему над могучей Атлантикой, и по своей спальне, где все окна распахнуты настежь, а прохладный соленый бриз развевает тонкие кружевные занавески. В любое время, когда захочется, я могу побежать и нырнуть в глубину, как ныряют морские котики, что, кстати говоря, получается у меня просто отлично.

Я подумываю, не написать ли в «Дневнике вдохновения» о том, как удушливый воздух окутывает тетин огромный платан – дереву прямо хочется спастись бегством; о том, как в доме едва можно дышать; о том, как мое раздражение почти достигло точки кипения. Но невозможно писать, если невозможно сосредоточиться, а невозможно сосредоточиться, если невыносимо жарко.

– Перестань вертеться, – говорит тетя, застав меня валяющейся на диване в библиотеке. – Хороший настрой охлаждает лучше всего.

– Как бы не так. – Я закатываю глаза и отползаю на другой конец дивана, потому что она непременно хочет сидеть рядом, отчего мне становится еще жарче.

Мунпай наконец-то стала съедать сардинку у меня из рук, при условии, что я медленно открываю дверцу в ее убежище и держу пальцы неподвижно. Тео говорит, это большое достижение, но ей еще предстоит долгий путь, прежде чем она будет готова исследовать дом. Сегодня она снова прячется в шляпной коробке.

Тетя хлопает в ладоши:

– Распрямись! Не вешай нос! Что тебе нужно, так это принять ванну.

– Что мне нужно, так это нырнуть в океан, – насупливаюсь я. – Почему мне нельзя туда?

– Не будь же такой.

Я закатываю глаза:

– Какой?

– Капризной. Перестань.

– Я просто хочу домой. Там никогда не бывает жарко. Я хочу, чтобы все было как раньше. Я хочу, чтобы Бронте вернулась. Я хочу к моему псу. Он стареет. Неужели это непонятно?

Оказывается, очень приятно говорить, что чувствуешь. Я словно выпускаю пар.

Тетя поправляет выбившуюся кудряшку и пытается закрепить ее шпилькой, но безуспешно.

– Твоя сестра больна и нуждается в медицинском уходе. Твоему псу было бы некомфортно жить в городском доме, и к тому же мне не нужны царапины от когтей на паркете и шерсть. Кроме того, я не могу взять и уехать отсюда, Харрикейн. Здесь есть электричество и телефон. Я просто не в состоянии жить без этого. Некоторые вещи еще не понимаешь в одиннадцать лет.

– Я не могу тут дышать.

Она выглядывает в окно. Снаружи не доносится никаких звуков: на улице слишком жарко для прогулок.

– Тебе нужно принять ванну.

– Нет.

– Это творит чудеса.

Она встает и снова хлопает в ладоши. Я остаюсь лежать на диване, стараясь не расплакаться. Иногда я так боюсь потерять Бронте, что почти не могу думать о чем-то другом. Вот и сейчас эта мысль засела во мне, как заноза, которая становится все больше и больше. Из глубины груди вырывается приглушенный всхлип.

Тетя поднимает меня и осторожно заправляет непослушный завиток волос мне за ухо. Я отворачиваюсь.

– Насчет этого Баттерфилды как раз были правы, – тихо говорит она.

Когда, дойдя до предела, мое раздражение отступает, я уцепляюсь за мысль, что действительно неплохо бы окунуться, и поднимаюсь наверх, вслед за тетей Клэр. Она наполовину наполняет ванну чуть теплой водой и добавляет в нее свою любимую фиалковую соль, а затем разворачивает свежий кусок овсяного мыла и открывает новую бутылочку миндального шампуня.

– Это для тебя. Сперва немного посиди в такой воде, а когда привыкнешь, открой холодный кран и дай ванне наполниться до краев. Подержи запястья под холодной струей, а потом намыль волосы и тоже ополосни их холодной водой.

Я с сомнением смотрю на нее.

– Поверь мне, – мягко говорит она. – Постепенно ты охладишься и почувствуешь себя гораздо лучше. Я принесу тебе хлопковый капот, и, пока ты будешь в ванне, я застелю твою постель лучшими простынями, и, забравшись под них, ты останешься свежей как огурчик.

Когда она уходит, я раздеваюсь и ныряю в ванну. Открыв холодную воду – как и сказала тетя, – я чувствую, как вместе с телом остывает и мой гнев. Я трижды намыливаю голову, снова и снова испытывая приятное покалывание на коже.

Когда наконец я вылезаю из ванны, пальцы на руках и ногах шершавые и сморщенные.

Возможно, вы не знаете, что такое хлопковый капот. Я не знала. Оказывается, это вроде ночной сорочки, сшитой из того же прекрасного французского хлопка, что и тетины простыни. Когда просовываешь руки в широкие рукава, он мягко ниспадает до щиколоток, а застегивается на пуговицы спереди. Он настолько просторный, что почти не соприкасается с кожей.

Палящее солнце пытается проникнуть сквозь тяжелые портьеры, но, благодаря усилиям тети Клэр, не может пробраться ни в мою комнату, ни на мою кровать, застеленную ее самыми лучшими, прохладными, хрусткими простынями.

Мне хочется достать «Дневник вдохновения» и написать: «Хитрость с холодной ванной вправду работает». Но я проваливаюсь в сон, не успев взять ручку.