Когда из подвала доносится громкий кошачий вопль, мистер Китс быстро открывает банку копченой сельди и развязывает фартук.

Он жестом приглашает меня следовать за ним вниз по задней лестнице: в отличие от остальных в доме, она сделана грубо, дерево шершавое, занозистое, и пахнет тут затхлостью.

– Смотри под ноги. – Он не включает свет.

В подвальном этаже и без того достаточно светло благодаря узким окнам под самым потолком. Я вижу ящик для угля и железную печь величиной с лодку. Стоя на нижней ступеньке, мистер Китс протягивает руку:

– Ш-ш-ш-ш!

На грязном полу у стены свернулся калачиком вымокший бродячий котенок. Он поднимает голову и таращится на нас – глаза светятся, как две луны.

Мистер Китс делает осторожный шаг вперед, но котенок пятится, поворачивается и запрыгивает в щель в стене.

– Ты заметила, какие у него большущие лапы? Прямо как бейсбольные перчатки. Кажется, у нашего хвостатого гостя полидактилия[11], – тихо говорит мистер Китс. – Это большая редкость. Капитаны держали таких котов на корабле – считалось, что они приносят удачу.

Я еще никогда не слышала, что нога большого размера считается положительной особенностью. Тут есть над чем поразмыслить.

– Он совсем тощий, – говорю я, немного помолчав.

Я не очень разбираюсь в кошках, но понимаю, что кости не должны так выпирать.

– Ты права. Прямо не представляю, как что-то настолько крошечное может так громко вопить. Уже который день пытаюсь приманить его едой, надеюсь поймать, но он слишком шустрый. Однако готов поспорить, что ты ловчее. – Мистер Китс протягивает мне кусочек копченой селедки. – Вот, попытайся.

Я кладу рыбу на пол поближе к щели, мы усаживаемся на ступеньки и ждем.

– В детстве у меня был кот. По имени Игнациус, но я звал его просто Игги. А как у тебя с котами?

– У меня только Броди-Медведь. Но Бронте обожает кошек – всех, которых встречает.

Я думаю о своей сестре, и мистер Китс замечает выражение моего лица.

– Ну, ну! – говорит он мягким, негромким голосом.

Ожидание затягивается, и мне кажется, что проходит миллион лет, прежде чем из щели высовывается крошечный носик, а за ним и вся мордочка. Мгновение спустя котенок протискивается в щель, и его большущие лапы оказываются на полу. Одно ухо порвано посередине. Он пристально наблюдает за нами, принюхивается, рассматривает рыбу. Я задерживаю дыхание.

Наконец он бросается к куску селедки, заглатывает его целиком и снова исчезает в стене.

– Наверняка он ужасно голоден. – Мистер Китс протягивает мне еще кусочек копченой рыбы.

В этот раз я кладу селедку на несколько дюймов ближе к лестнице и сажусь на пол, замерев как моллюск: это у меня выходит особенно хорошо, потому что я выросла у океана и точно знаю, как ведут себя моллюски.

Вскоре котенок вылезает, хватает копченую рыбу и снова кидается к щели.

Я кладу следующий кусочек рядом с носком своего сапога и думаю о Бронте: ей бы точно захотелось поймать этого малыша. Интересно, что происходит в «Зимних соснах» и когда же она мне напишет. Она обещала написать в первый же день, но тетя Клэр говорит, что Бронте старательно укрепляет здоровье и у нее нет свободной минутки, даже чтобы взять бумагу с ручкой.

– Если мы сумеем поймать котенка, с ним все будет в порядке, – ободряет мистер Китс, услышав мой вздох.

Я не хочу говорить, что на самом деле задумалась о сестре и о том, что мы можем больше никогда не увидеться. Если произнесу вслух – польются слезы.

– Вроде это девочка, – тихо предполагает мистер Китс.

– Правда? Почему вы так думаете?

– Просто мне определенно кажется, что девочка.

– Было бы славно. – Я трясу ногой, потому что она начинает затекать. Когда говорю с мистером Китсом, мой голос усиливается – по-хорошему.

Мгновение спустя котенок просовывает мордочку в подвал и, обнаружив, что теперь рыба лежит рядом с моей ногой, немного выжидает, прежде чем вылезти и осторожно шагнуть к угощению (и ко мне).

С каждым шагом кошечка останавливается и смотрит вверх, пытаясь понять, стоит ли мне доверять.

А потом – раз-два-три – подбегает, хватает селедку и бросается обратно в щель.

– Отлично сработано! – смеется мистер Китс. – Могу поспорить, под всей этой грязью скрывается особенная кошка.

Когда она снова просовывает мордочку в щель, я шепчу:

– Ты ужасно выглядишь.

Ее порванное ухо висит треугольником, как у фокстерьера, и она такая грязная, что определить цвет шерстки просто невозможно. Быть может, мистер Китс видит в ней нечто, чего не вижу я.

Ненадолго я забываю, как одиноко себя чувствую, и, положив кусочек селедки на носок сапога, вытягиваю ногу вперед. Котенок осторожно подбирается ближе, хватает рыбу и несется обратно к стене.

– Ты можешь мне доверять, – шепчу я, протягивая кошечке очередной кусочек рыбы, чтобы она взяла его из моих рук.

Она подходит ближе, пытаясь пошевелить кончиком хвоста, как делают обычно кошки, но хвост у нее изогнут и не желает двигаться. Может, кто-то прищемил дверью.

Услышав мой голос, кошечка склоняет голову набок.

– Держу пари, тебе очень одиноко, – шепчу я, и она пристально смотрит на меня.

Вблизи от нее пахнет как от ведра забытых кем-то несвежих устриц. И еще я никогда не видела кошек с такими большими лапами.

Она подходит ближе, принюхиваясь к копченой селедке на моей ладони.

Задержав дыхание, я тяну руку так далеко, как только могу.

– Ну и ну, – говорит мистер Китс, когда котенок опасливо подходит к моей руке.

В этот момент наверху хлопает дверь. Тетина трость стучит по полу, и мы слышим:

– Эй, куда все запропастились?

Кошечка ныряет в щель и, хотя я зову ее, приманивая кусочком селедки, не возвращается.