Посреди ночи я резко сажусь в постели и кричу.

Кричу все громче и громче и, сама не зная почему, никак не могу остановиться.

Мне снилось, что я пытаюсь прикоснуться к Бронте. Я бегу за ней по пляжу и не могу догнать, как ни стараюсь. Броди-Медведь тоже был там, и его рыжий пушистый хвост развевался на ветру, как флаг. Я хочу дотронуться до него, но теперь они вместе с Бронте убегают прочь от меня, и расстояние между нами все растет и растет, и вот они уже вдвоем исчезают в океане. Мое сердце бешено колотится, кровь приливает к голове, и я никак не могу вдохнуть достаточно воздуха. Слишком много всего не так, и я не знаю, как это исправить.

– Что случилось, бога ради? – восклицает тетя Клэр, вбегая в спальню и включая верхний свет. Он едва заметно мерцает, затем резко вспыхивает, заливая всю комнату.

Тетя садится на кровать и пробует меня укачивать, но это больше похоже на встряхивание, я застываю и отодвигаюсь.

Снаружи в окна стучится мокрый снег. На улице очень темно.

В комнату врывается мистер Китс: волосы растрепаны, надетая поверх пижамы шерстяная кофта застегнута сикось-накось. Тетя посылает его на кухню за говяжьим бульоном, но он возвращается с куском яблочного пирога.

Тетя хмурит брови:

– Посреди ночи?

– От сладкого всегда становится легче. Вы же знаете, мэм. – Он бросает на тетю многозначительный взгляд, как это обычно делают взрослые.

– Мистер Китс, если вам есть что сказать – говорите.

Он не спешит с ответом и оглядывает комнату, пока я откусываю такой большой кусок пирога, что раздуваются щеки.

– М-м-м-м.

Оба наблюдают, с каким удовольствием я поедаю пирог, и наконец мистер Китс мягко кивает:

– Все дело в этих портретах, мэм. Меня бы они до смерти страшили. Вы давно на них смотрели? Не просто проходили мимо, а действительно смотрели? Более суровые лица я видел только на войне. Как ребенок может спать, когда на него со всех сторон сердито взирают эти покойные люди?

Я замираю с вилкой в руке, пораженная: мистер Китс настолько хорошо понимает мои чувства, хотя я ничего не говорила.

Тетя фыркает:

– Мы не можем их убрать. Мой муж никогда не позволял мне что-либо менять, мистер Китс, вы прекрасно знаете. Это был его дом.

Шофер выдерживает ее взгляд и снова тихо кивает:

– Но все уже не так, мэм. Давно не так.

Тетя открывает рот и тут же закрывает. Она медленно обходит комнату – от одного портрета к другому – и останавливается перед тем, который пугает меня больше всего. На нем изображен мужчина в форме и фуражке армии Севера[8], с густыми бакенбардами и мрачным выражением лица.

– Какой от этого может быть вред, мэм? Мы уберем портреты только из этой комнаты.

– Но не посреди ночи!

– Самый подходящий момент, – возражает мистер Китс. – К тому же я сомневаюсь, что кто-то из нас сможет заснуть.

Тетя стоит у окна и смотрит вниз, на улицу. Вздохнув, поворачивается и произносит:

– Astra inclinant sed non obligant. Звезды склоняют, но не обязывают. Вы знаете, что это значит?

Я смотрю на мистера Китса.

Он пожимает плечами.

– Это означает, что по большей части, – тетя одаривает его особенно хмурым взглядом и повышает голос, – наше будущее зависит от нас самих.