Мы снимаем со стен дюжину портретов, и вместо них на обоях остаются светлые прямоугольники.

Затем мы несем их наверх, через два лестничных пролета, на чердак.

Я замечаю, что время от времени мистер Китс морщится и потирает плечо. Мисс Уизерспун говорила, что почти у всех мужчин его возраста остались ранения, полученные на Великой войне[9], – то есть у мужчин, кому повезло вернуться домой. Мой папа не вернулся.

Оказывается, в доме тети Клэр очень просторный чердак. С потолка на проводах свисают электрические лампочки, а на полу громоздятся пыльные стопки журналов «Американская кухня» и «Макколлз», и даже какие-то совсем старые и потрепанные под названием «Женский вестник Годи».

Мы прислоняем портреты к раме старой кровати и накидываем на них покрывала. Я чихаю.

Рядом со мной высится горка пыльных школьных учебников, несколько по латыни, а вокруг чего только нет: старые рулоны обоев, кресло без подлокотников, диван без ножек, помятые жестяные фонари и паутина, паутина, паутина. Еще стоит птичья клетка из каких-то древних времен, сломанный шкаф красного дерева с узорами на дверцах, кучи альбомов для фотографий и маленький пузатый сине-белый чайник, который мне очень даже по вкусу.

– Может, отнести его вниз? – предлагает мистер Китс, заметив, что я не свожу глаз с чайника.

– О-о-о, – шепчет тетя, глядя на старый морской сундук у дальней стены. – Давно я его не видела.

Она проводит пальцами по выгнутой крышке, медленно открывает защелки – щелк, щелк – и поднимает крышку. Ахнув, вынимает из сундука лоскутное одеяло со звездами, сияющими на ткани цвета ночного океана. Точно такое же, какое я из-за нее оставила дома. Я смотрю на одеяло не отрываясь.

– Боже мой… Когда-то я взяла его с собой, переезжая сюда. Моя мать – твоя прабабушка, Харрикейн, – сшила его для меня. Я и забыла… – Тетя проводит пальцами по стежкам, сделанным вручную, смахивает паутинку и прижимается к звездам щекой.

– Очень красиво, мэм.

– Это наша семейная традиция. Матери шили такие одеяла для каждого из своих детей. Наверно, пылесос, мистер Китс?

– Мэм?

– Надо же привести это в порядок!

– Я думаю, замочить с мягким мылом, просушить на солнце, и все будет чудесно.

– Отлично. – Тетя встает, стряхивает пыль с ладоней и отправляет меня в постель, досыпать.

Час спустя я все еще ворочаюсь в кровати, размышляя о матерях и лоскутных одеялах со звездами и о том, что, если не быть бережными, можно потерять и то и другое.

Я смотрю на луну и на звезды.

Они напоминают мне, что главное в ведении дневника – постоянство, потому что, как только перестаешь писать, перестает получаться. Это вроде магнита, который притягивает тебя и зовет продолжать.

Немного поразмыслив, я встаю и достаю из шкафа «Дневник вдохновения», так и валяющийся там вверх тормашками, а потом возвращаюсь в постель и открываю новую страницу.

Я подкладываю под спину свою комковатую подушку. Мне не хочется писать о тете Клэр, или о ее доме, или о расставании с Бронте, или о Броди-Медведе.

Лучше я напишу о чем-нибудь другом.